– Ты видела женщин из санатория. Может, заметила правильную речь, уровень образования, манеры? Большинство из них выросли здесь.
– Они росли здесь в другие времена. Когда тут еще можно было найти хоть какую-то работу, когда тут жили не только старики и алкоголики.
– Ты считаешь, что театры и музеи для Ани нужней, чем отец?
– Я считаю, что ее отец должен хорошенько подумать головой, прежде чем променять жену и дочь на сомнительную миссию здешнего спасателя.
– Я знаю: если ты что-то вбил себе в голову, этого ничем не выбьешь! И я всегда тебе уступала. Я исполняла все твои маленькие прихоти. Но это не маленькая прихоть! И уступать я не намерена!
– Я не могу уехать.
– Ты не хочешь уехать.
– Как ты не понимаешь? Меня нет. Я умер. Утонул.
– Ты не утонул, ты тронулся умом от свежего воздуха и холодной воды. Надеюсь, это излечимо.
Грань безумия – поступок. И если Влада не уедет, она тоже сумасшедшая.
Она уехала. Как только закончился срок Аниной путевки, не дожидаясь утра. Наверное, стоило как-то иначе объяснить Владе, что произошло, но Ковалев и сам плохо это понимал, три недели прошли будто в бреду, в горячке. Стучать кулаками в неподвижные стены дома? Бить стекла, срывать ногти, царапая двери? Биться головой об пол?
Он сам сделал выбор, винить в этом некого. Он перечеркнул свою жизнь, когда входил в реку, надеясь переплыть ее за три минуты и зная, что это невозможно. А что, собственно, есть жизнь? Работа? Карьера? Просторная квартира в центре? Нет, не просто работа – любимая работа, которой отдавал все силы, считал своим призванием. И чувствовал себя на своем месте. Нет, не карьера – признание; рост – не служебный, а собственный, внутренний рост. Не квартира – дом, где он вырос, где был счастлив, где его любили… Где умерли бабушка и дед.
Сначала Ковалев даже не подумал, что Владу надо спросить, согласна ли она остаться. Он считал их единым целым: он, Влада и Аня. Как не мог представить бабушку отдельно от деда.
Он почему-то был уверен, что Влада не бросит его. Ведь в прошлый раз она не бросила здесь даже Хтона… Потом он думал, что Влада играет в игру, кто кого переупрямит. И злился, потому что ему было не до игр вовсе. А потом понял, что это не игра, что Влада искренне считает себя правой, и умом даже понимал ее правоту – верней, принципиальную позицию: будущее Ани, исполнение прихотей и прочее… Но все равно был не готов к ее отъезду.
Всю дорогу, пока он провожал ее и Аню на дизель, на языке вертелось жалкое «не уезжай». Но Ковалев так и не выговорил этого вслух.
– Я не сволочь и не стану лишать тебя родительских прав, – говорила Влада, сжимая губы. – Более того, я даже согласна на каникулы привозить ребенка к тебе. Все-таки тут свежий воздух и прочее… И на развод я пока подавать не буду. Но если я кого-нибудь встречу… то потребую развода немедленно. Раз ты нам ничего не должен, то и я тебе ничего не должна.
Глаза ее были сухими и холодными.
Ветер гонял по льду реки поземку. Ковалев вышел из автобуса у магазина и, прежде чем идти домой, купил бутылку водки и набрал мелочи на половинку хлеба и банку кильки в томате.
Река, закованная в лед, стала еще прекрасней. Она отобрала все, что могла отобрать, а что дала взамен? Темную, плохо осознаваемую страсть? Способность видеть сквозь воду – и глядеть в воду? Эйфорию и мрачные видения на грани потери сознания? Да нет же, не она отобрала – он все отдал ей сам, по своей воле. Он бы не умер, если бы уехал вместе с Владой, нет, не умер бы. Но и жить бы не смог. А значит, Влада права: это он их бросил. Изменил ей, а потом бросил. Чтобы остаться с рекой.
Поземка вилась и под ногами, заметая улицу. Густые сумерки напомнили серый полусвет дома на болоте.
Стоило открыть калитку, Хтон радостно запрыгал вокруг, промчался в полном восторге до крыльца и вернулся обратно, поскуливая и припадая на передние лапы.
Ковалев прошел через веранду, не зажигая свет. И не стал включать свет на кухне, уже совсем темной. И только когда поставил бутылку на буфет, заметил, что за столом сидит Инна.
– Я напугала вас? – спросила она, когда Ковалев отшатнулся.
– Нет.
Она щелкнула выключателем бра, висевшего над столом, – свет выхватил из темноты широкий круг, тени метнулись в углы и под потолок.
– Не люблю верхний свет – он неуютный, – вздохнула Инна. – Я сказала тете Паше, чтобы она сегодня вас не тревожила.
– Спасибо.
– Вы собрались пить водку в одиночестве?
– Какая разница?
– В одиночестве чаще всего пьют законченные алкоголики. Либо заливают большое горе. Как психолог замечу: большое горе водкой залить невозможно, она его только усугубит. Вам больно?