– Но вы же сами сказали, что он был ревнивым…
– Не говорите ерунду, – фыркнула ведьма, выдохнув облако дыма. – Он до самой смерти в день памяти Наташки бросал цветы в воду. Это в начале-то ноября… Он, по-моему, так и не простил себе этого выбора. Даже милиции не пришло в голову его в чем-то обвинить.
– Для милиции, я думаю, версия самоубийства была удобней…
– Да, конечно. Смирнов же как раз твердил, что Наташка испугалась поезда, что по мосту шел поезд и ей некуда было деваться. Над этим только посмеялись: во-первых, зачем она среди ночи шла через мост, а во-вторых, на мосту две площадки, где можно безопасно пропустить поезд мимо. Она же бросилась в воду, не добежав до первой площадки десятка шагов. Увидев поезд, она бы и на берег вернуться успела, и до площадки могла дойти не торопясь.
Ковалев поверил бы в версию Ангелины Васильевны, хотя и с трудом, – плохо представлял себе мотивы женщин в таких делах, – если бы не одно «но»: она бы не стала прыгать в воду с ребенком, если бы хотела кого-то напугать или заставить себя слушать… Это было бы слишком. Может, это все же был несчастный случай? Может, ее в самом деле напугал поезд?
А ведьма, затянувшись еще несколько раз, перешла на другую тему:
– Так вот, после этого случая Зойка начала чахнуть, взяла в институте академотпуск, потому что едва не завалила зимнюю сессию. Разумеется, из-за Валерика. Ведь что удивительно – он тогда снизошел до нее, правда ненадолго. Романом я бы их отношения не назвала, для Валерика это была случайная связь в пьяном угаре, не интрижка даже… И мне показалось, что с тех ноябрьских праздников он так ни разу и не протрезвел. До самой смерти – а умер он лет через пятнадцать после этого. Забеременеть Зойке не удалось. Она тогда похудела, прямо высохла, стала все чаще болеть, едва не умерла от пневмонии… А потом вдруг ударилась в религию, хотя раньше была воинствующей атеисткой. Она в пединституте училась, на психолога, ее рассказы о разговорах с Богом я, студентка медвуза, понимала только как симптом серьезного психического расстройства. Мы на этом и рассорились, разошлись. Но вера помогла ей выкарабкаться из депрессии, она отъелась и выздоровела. И до сих пор утверждает, что Бог спас ее от смерти.
* * *
Река знает и помнит все, прячет отражения в черных омутах и шепоты в серебристом тумане… Малиновым киселем пахнут летние закаты, и вода в черных омутах обращается в белое молоко, теплое, с легкой сладостью.
– Комары…
Шепот над омутом в густом тумане. Нет пути в то лето, не течет река вспять, и войти в нее можно лишь однажды.
– Не бойся. Сделай вид, что их нет, – и их не будет. Вот смотри, на меня ни один не сел.
– Ты не сладкий.
– Я водяной. Если ты со мной дружишь, то и на тебя ни один не сядет.
– Я с тобой дружу…
Смех звенит над водой, переливается, как капля росы в лучах солнца, но туман не выпускает его из мягких своих объятий.
– Дай руку. Осторожно, тут коряга под водой.
– Ага… Коряга… А теплая вода, правда…
– Это я ее нарочно согрел. Погоди-ка. Стой здесь.
Легкий всплеск – будто рыба играет. Далекий вдох и снова всплеск.
– На. Держи.
– Ой, кувшинка! – Голос рвется из тумана, вспархивает над берегом.
– Тише… Услышит кто-нибудь. Будут говорить потом…
– Да и пусть!
– Мне-то что, мне только уважуха… А про тебя плохо подумают.
– Да и пусть. Я невеста водяного, мне не страшно.
Туман вьется над теплой водой, сплетается в призрачные силуэты, и они сплетаются между собой, льнут друг к другу – туман прячет их от чужих любопытных глаз. Беззвучен долгий поцелуй, лишь сбившееся дыхание заглушает грохот сердец. Нашептанные слова любви река слышала не раз и не раз еще услышит – и снова спрячет в тумане, утащит на дно черного омута… Глубоко утащит – не донырнуть, не достать. Грезы и видения, посланные рекой, суть мороки – из черных омутов на самом дне памяти.
Вода смоет следы потерянного целомудрия и сохранит чужую тайну. Река знает и помнит все, но никому не расскажет.
Павлик проснулся будто от толчка – ему снилось, что волк уже прокрался в спальню и дышит ему в лицо. В лицо ему никто не дышал, но в полоске света, пробивавшегося в щель под дверью, явственно проступали две тени – от волчьих лап… Павлик слышал, как волк переступил с ноги на ногу (когти клацнули по полу), а потом тень волка закрыла свет – он лег под дверью. Павлик хотел разбудить Витьку, но тот проснулся сам и сел на полу, всматриваясь в темноту. А потом шепнул еле слышно: