Бледная дева забирает только мальчиков. Некрещеных мальчиков. Павлику вдруг мучительно захотелось быть крещеным мальчиком, чтобы это лицо исчезло…
Рот искривился плотоядным оскалом – и Павлик подумал, что сейчас умрет, потому что лицо это было ему знакомо, слишком хорошо знакомо, чтобы перепутать… Бледной девой была их с Витькой мать!
– А зачем, интересно, по мобильнику говорили, что его надо выключить?
– Ну, наверное, маньяк убивал только непослушных детей.
Нет, нет, не может быть! Она пьяница, да. Говорят, что она плохая мать, – но это неправда, она хорошая, просто у нее тяжелая жизнь, так и Витька говорит. Она просто абортов не делала, как некоторые! Она даже плакала, когда они с Витькой уезжали в интернат! Она веселая, она не может убивать детей, это неправда!
Мишка Воскресенский высунулся из-под одеяла и спросил у приютских:
– А если «Отче наш» три раза прочитать, датчик сломается?
– Господь всемогущ… – расплывчато и неуверенно ответил приютский.
Лицо прижималось к стеклу с издевательской улыбкой: может, Павлик, еще как может! Некрещеных, непослушных, ненужных никому детей надо убивать, затаскивать на дно реки и скармливать рыбам.
А еще… Их мать была красивая – во всяком случае, Павлик так считал. Не утром, конечно, а обычно. И от того, что она явилась ему такой уродливой, он заплакал. И тер глаза, чтобы не видеть ее за стеклом, забыть, навсегда забыть опухшее лицо с заплывшими глазами и волосами дыбом!
– Пашка, ты чего? – спросил приютский. – Ты чего ревешь?
– А вот говорили, что нечего малышне рассказывать страшилки… – вздохнул его товарищ.
– Пашка, ты чего, испугался, что ли?
– Он же некрещеный, его Господь не защищает, – едко вставил Мишка Воскресенский.
Павлик не мог остановиться, всхлипывая громко, на всю спальню, – будто что-то толкало слезы изнутри, встряхивало плечи. И хотелось закричать: «Нет, нет, нет! Пусть бы этого не было! Пусть бы я ничего не видел!» Но Павлик не сумел ничего выговорить и от этого расплакался еще горше.
– Пашка, ты это… Не реви… – Приютский встал и подошел поближе. – А то нянечка услышит…
– Надо Витьку позвать, пока никто не пришел, – предложил второй.
И они позвали Витьку – он пришел сразу, потому что думал, будто Павлика кто-то обидел. Павлик все равно не смог успокоиться, хоть и собирался сказать, что его никто не трогал. Слезы бежали сами собой, уродливое лицо матери все время всплывало перед глазами, внутри все переворачивалось, и слезы лились с новой силой.
Витька усадил его на кровати, завернув в одеяло, встряхнул раза два – не помогло. И Павлик понимал, что надо успокоиться, все объяснить, иначе Витька будет считать его нытиком, но стоило оторвать руки от лица, и взгляд снова падал на окно…
– Пошли отсюда, – буркнул Витька. – Чайку попьешь у нас, кинцо посмотрим, а?
Павлик закивал – чтобы не видеть больше этого окна! – и начал сползать с кровати на пол.
– Мимо тапок не промахнись! – Витька поправил одеяло у Павлика на плечах.
* * *
К вечеру пошел крупный мокрый снег и дунул западный ветер – Ковалев промок, продрог и промочил ноги, а потому надеялся поскорей переодеться, погреться у печки и выпить горячего чаю. Кроме того, у него болела рука, и это добавляло злости и раздражения.
Но дома его снова ждала Ангелина Васильевна – на этот раз Ковалев нашел ее визит чрезмерной навязчивостью.
– Что вам от меня нужно? – спросил он вовсе не любезно.
– Здравствуйте, Сергей Александрович, – с грустной улыбкой сказала она, не обращая внимания на его недовольный тон.
Он скинул куртку и ботинки, молча протопал в комнату и прикрыл двери, собираясь как минимум переодеть носки. Вообще-то хотелось демонстративно повесить их на веревку в кухне, но Ковалев так и не решился этого сделать, отчего впал в еще большее раздражение, и швырнул мокрые носки в пакет с грязным бельем.
Ангелина Васильевна терпеливо ждала, когда он вернется. Старая ведьма!
– Что за ерунду вы тут рассказывали моей жене? – спросил Ковалев, включая чайник.
– Я рассказала вашей жене чистую правду: моя бабка действительно нагадала когда-то, что здесь вас ждет смерть. Но о верности этого гадания я ни слова не говорила.
– Я понимаю, вы хотите, чтобы я уехал. Но я и так уеду через месяц, не переживайте. Я уже сказал, что ваша дочь меня не интересует. Что еще вам нужно?
– Вы, к сожалению, не уедете. – Ангелина Васильевна вскинула немигающие глаза – будто потянула в водоворот.
– У меня отпуск пятьдесят шесть рабочих дней. И можете не беспокоиться, я уеду, как только закончится срок Аниной путевки.