– Поначалу я решила, что это порножурнал, – призналась она позже.
– А потом, что там бутылка вина… ну или еще что в этом роде, – сказала она.
Но это было не вино и не журнал, а просто тетрадка, которую она конфисковала, чтобы прочесть, бросая на меня внимательные и смешливые взгляды… О, я чувствовал себя святым Себастьяном, а ее взгляды – раскаленными стрелами язычников, которыми расстреляли бедолагу… Одноклассники хихикали. Конечно, это были вовсе не респектабельные ученики Итона в пиджаках и галстучках, готовые перейти в Кембридж. Обычная молдавская школа в 1992 году: учителя, которые не получали зарплату по году, ученицы, мечтающие стать проститутками и, почему-то, экономистами, и ученики, которые уже начали практиковаться в вымогательстве, мелком грабеже, и которых ждал юридический факультет. Ну, тех, кто выжил. Так или иначе, а я был не такой как все. Тонкий, ранимый, чувствительный… Проще говоря, алкоголик. Ну, или как сказал учитель физики, «наш мальчик имеет непростую душевную организацию». Конечно, физик был еврей и его – конечно же – уволили во время подъема национального самосознания. Новый директор школы, пожилая молдаванка, которая не снимала меховой шапки даже в кабинете, так и сказала:
– Гребаный жид, – сказала она.
– Пусть сваливать, – сказала она.
– А железные яйца стукать и молнию пущать мы тут и сами сможем, – сказала она.
Гребаный жид свалил, железные яйца из кабинета опытов украли – ну как, два украли, а один поломали, – и физику мы продолжили изучать уже только в теории. Как и многие другие предметы, преподавать которые был некому: из Молдавии свалил не только проклятый жид-физик, но и несколько проклятых гребаных русских, пара поляков, и бывшая директор-немка. Но значения это не имело: как и все, кому за 14, единственное, чем мы интересовались, был трах. Так что все эти душные моменты с национальным самосознанием и тому подобной ерундой особо не зафиксировались у меня в памяти. Тем более, что новая директор оказалась вполне доступной для переговоров и мы поняли, откуда у нее берутся деньги на ондатровые шапки…
–… таешь, – сказала Анжела.
– А? – сказала я.
– Перестань пялиться на мои колени, – сказала она, не пряча, почему-то, колени.
– О чем ты мечтаешь? – сказала она.
Я сглотнул. Анжела сидела передо мной на столе, закинув ногу на ногу. Ее шикарные ляжки сводили меня с ума. Наш спортивный класс как раз расформировали – свалить пришлось и тренеру-эстонцу, и вообще, кажется, из Молдавии происходила эвакуация всего мало-мальски стоящего, – и сил и энергии во мне было хоть отбавляй. Я бы вполне мог сделать романтичное предположение, что мое тело скучало по спорту. Но оно, конечно, скучало не по нему. Тренер, сволочь, увез свою дочь, с которой у меня был роман и с которой мы начали трахаться. И которую я забыл, увидав колени Анжелы…
–… ять отключился, – сказала она.
Я встряхнул головой. Ноги Анжелы в колготках – а может… о, Боже… чулки?! – сводили меня с ума. И она, как нарочно, просто сунула мне свои колени под нос. Я приложил все усилия, чтобы перевести взгляд на окно. Потом на ее глаза. Она улыбалась.
– Ну, Энтони, – сказала она.
– Издевается, сучка, – подумал я.
– Да это вовсе не… – сказала я хрипло.
– А знаешь, мне понравилось, – сказала она.
– Даже удивительно, с виду обычный мальчишка, – сказала она.
– И на тебе, пишет книжки, – сказала она.
– Творческий! – сказала она.
– Для пацана четырнадцати лет… – сказала она.
– Хррпрпрпроп, – просипел я, подразумевая что-то вроде «мне почти пятнадцать».
– Типа настоящий мужчина, – сказала она.
– Уфссссссс, – просипел я утвердительно.
Она встала со стола, взяла меня за руку и приложила к груди. Я не почувствовал ее сердца, потому что мое билось так сильно, что отдавало и в руки. Анжела улыбнулась.
Обняла меня и поцеловала в губы.
…когда спустя несколько месяцев в кабинет случайно ворвался преподаватель физкультуры, скандал был дикий. Дело было, разумеется, не в приличиях и не в том, что я был ученик, а она – учительница. Просто долбанный физрук был влюблен в мою Анджелу, мою шикарную Анджелу с ударением на первую «а» и потрясающими, соблазнительнейшими, лоснящимися, тугими, нежнейшими, бархатистыми ляжками. Господи, да я даже не помнил потом, какая у нее грудь, потому что, – стоило мне подумать об Анжеле, – как передо мной возникали ее ляжки…