И я шепчу себе: живущий внизу уйти может лишь вверх.
Иногда это кажется мне чудесной метафорой.
Гляди в оба
– Мы убили человека мы убили человека мы… – говорит он.
– Заткнись, – говорю я.
– Мы убили человека мы убили человекамыубиличеловека, – говорит он.
– Заткнись, – говорю я.
– МЫ УБИЛИ ЧЕЛОВЕКА, – говорит он.
– Я же говорил ГЛЯДИ В ОБА!!! – говорит он.
Смотрит на меня пустыми глазами и говорит еще:
– ТЫ убил человека, – говорит он.
– Вот еще, – говорю я.
– Слышь, ты, – говорит он.
– Ты убил человека, – говорит он.
– Я тебя умоляю, – говорю я.
– Это ТЫ убил человека, – говорю я.
– Потому что, пока я в этой машине сраной, – говорю я.
– Это считай ТЫ за ее рулем, – говорю я.
– Ну и что мы будем делать? – говорит он мне.
После этого мы с моим инструктором по вождению еще немножечко молчим. Так хочется верить в чудо! Так хочется верить, что сейчас в свете фар появится силуэт старушки, которая – как полагается после шока, – отряхнется и пойдет дальше, как ни в чем не бывало. Но в свете фар только пылинки. И кромешная тьма за светом. А все он.
– А все ты! – говорю я.
– Надо было, все-таки, хоть раз провести урок не в пять часов утра, – говорю я.
– И не в десять вечера, – говорю я.
– Жадничал, придурок, – говорю я.
– Выкраивал еще пару занятий, – говорю я.
– ТЫУБИЛЧЕЛОВЕКА, – говорит он.
Тут мы снова немного спорим: он доказывает мне, что с такими необучаемыми, стопроцентными кретинами с ПОЛНЫМ отсутствием чувства дистанции, – очень приятно, это я, – занятия если и проводить, то только, когда на дорогах пусто.
– Вот тебе и пусто! – говорю я.
Только такой тупой, необучаемый, совершенно неспособный к вождению кретин, – очень приятно, это все еще я, – мог, продолжает он, сбить старуху, которую заметил метров за сто, да еще и ехал на небольшой скорости. Тут мне крыть нечем. С самого начала занятий, – а на права я пытался сдать почти двадцать раз, став достопримечательностью местного ГАИ, – у меня не заладилось. Вижу, что впереди кто-то есть, а сам словно в оцепенение впадаю. Уж они и просили меня, и умоляли.
А я все равно записался на очередной курс, и пошел третий год моего обучения.
Которое, вот, прервалось.
Он ведь и поседеть уже – говорит инструктор – успел за эти два года. Нечего было свистеть про то, что необучаемых нет, говорю я. С другой стороны, – говорит инструктор, – лучше сбить старуху, которой приспичило вывести своего мопса поссать в пять утра, чем попасть в аварию с автомобилем. Тут мы впервые приходим к общему знаменателю. После чего, все-таки, решаемся выйти из машины и глянуть, что же там у нас лежит впереди. Результаты осмотра – как пишут в газетах, а я сам в них какое-то время работал, и разговаривать языком отчета стало моей плохой привычкой – не обнадеживают. Тут меня впервые начинает трясти.
– Сбросим ее в канаву? – говорю я.
– Вызываем полицию, – говорит он.
– Сидеть в тюрьме?! – говорю я.
– По любому поймают, тогда точно сядем, – говорит он.
– А так? – говорю я.
– Откупимся, – говорит он.
И вызывает полицию. После чего закуривает, и спрашивает меня, наконец.
– Так в чем же дело? – говорит он.
– Очки, – нехотя говорю я.
– Что очки? – говорит он.
– Ну, мне бы надо, – говорит я.
– На кой? – говорит он, но уже, кажется, начинает понимать.
– Понимаешь, – говорю я.
– Я и лица-то твоего не очень вижу, – говорю я.
– Просто… – говорю я.
– То есть ты хочешь сказа… – говорит он.
– Ну да, – говорю я.
– Минус шесть, а таблицу я выучил, – говорю я.
– Апх… ыпх.. – говорит он, вспоминая все наши рискованные маневры.
– В общем… – говорю я.
– Мне никогда не шли очки, – говорю я.
Тут он начинает смеяться, потом судорожно всхлипывает, а затем икает и пытается на меня наброситься, спотыкается о труп, встает, снова бросается… да не тут-то было.
Полиция приехала.
* * *
Первое, о чем меня спросил судья, было:
– Почему не говоришь по-румынски? – спросил он.
–… – промолчал я по-румынски.
– Почему не говоришь по-румынски? – спросил он.
На окне не было занавески, поэтому кабинет был залит солнцем. Июнь месяц. Мужа жужжала где-то в углу. Кажется, прямо над головой гипсового Штефана (легендарный основатель Молдавии – прим. авт.). Судья укоризненно смотрел на меня, постукивая пальцами. Я молчал, глядя в стол, разыгрывая сожаление и раскаяние. Это напоминало мне урок румынского языка в школе. Да и все остальные уроки в школе.