Дядюшка Эл устремляется к ним sans entourage[8], в цилиндре, помахивая тросточкой с серебряным набалдашником. Жизнерадостно и сердечно улыбаясь, пожимает руки обоим. Что-то объясняя, обводит широким жестом площадь. Дельцы кивают, скрестив руки на груди, оценивают, прикидывают.
У меня за спиной хрустит гравий, и рядом появляется Август.
— Да, вот он каков, наш Дядюшка Эл. Чует местные власти за версту. Вот увидишь — к полудню здешний мэр будет плясать под его дудку, — говорит он и хлопает меня по плечу. — Пойдем!
— Куда?
— В город, завтракать. Едва ли тут найдется что поесть. И до завтра небось не будет.
— Господи, неужели?
— Ну, мы постараемся, но ведь мы сами не дали Передовому отряду времени вырваться вперед.
— А что будет с ними?
— С кем?
Я указываю на вымерший цирк.
— С ними-то? Когда проголодаются, попросту отсюда свалят. Так будет лучше всем, уж поверь мне.
— А с нашими?
— Ничего, продержатся, пока что-нибудь не образуется. Не беспокойся, Дядюшка Эл не даст им помереть с голоду.
Мы заходим в закусочную на главной улице. Вдоль одной стены — кабинки со столиками, вдоль другой — пластиковая стойка с красными табуретками. У стойки — горстка местных, они курят и болтают с обслуживающей их девушкой.
Я пропускаю вперед Марлену, которая тут же проскальзывает в кабинку и забивается в самый угол. Август садится на скамейку напротив, и мне ничего не остается, кроме как сесть рядом с ней. Скрестив руки, она равнодушно смотрит в стену.
— Доброе утро! Что вам принести, друзья мои? — окликает нас девушка из-за стойки.
— Да что угодно, — отвечает Август. — Умираю с голоду.
— Как вам приготовить яйца?
— Мне яичницу-глазунью.
— А вам, мадам?
— Только кофе, — отвечает Марлена, закидывая ногу на ногу и исступленно, почти агрессивно покачивая ступней. На официантку она не смотрит. На Августа тоже. Не говоря уже обо мне.
— А вам, сэр? — спрашивает у меня девушка.
— То же, что и ему, — отвечаю я. — Благодарю вас.
Август прислоняется спиной к стене и, достав пачку «Кэмела», щелкает по дну. Сигарета взлетает в воздух, и Август, поймав ее губами, победно воздевает руки и откидывается назад с горящими глазами.
Марлена поднимает на него взгляд и принимается медленно, нарочито хлопать в ладоши.
Лицо у нее окаменевшее.
— Перестань, дорогая! Не будь занудой, — говорит Август. — Ты же знаешь, у нас кончилось мясо.
— Простите, — произносит она, придвигаясь ко мне. Мне приходится освободить ей дорогу.
Она выходит прочь, стуча каблучками, и я вижу, как покачиваются под развевающимся красным платьем ее бедра.
— Женщина — что с нее взять, — говорит Август и зажигает сигарету, заслонив ее ладонью.
Зажигалка тут же гаснет со щелчком. — Ой, прости. Хочешь закурить?
— Спасибо, не курю.
— Не куришь? — задумчиво переспрашивает он, с наслаждением затягиваясь. — Стоит начать. Это полезно для здоровья. — Он убирает сигареты в карман и щелкает пальцами девушке за стойкой. Она стоит с лопаточкой у сковороды. — Эй, поскорее, если можно. У нас мало времени.
Она замирает с лопаточкой наперевес.
— Но послушайте, Август… — говорю я.
— А что? — он искренне озадачен.
— Как только дожарится, сразу принесу, — холодно отвечает официантка.
— Что ж, именно это меня и интересовало, — отвечает Август. Он склоняется ко мне и продолжает, понизив голос: — Так вот, о чем это я? Женщины — что с них взять? То у них месячные, то еще что.
Вернувшись на площадь, я обнаруживаю, что несколько шатров «Братьев Бензини» уже возведены: это зверинец, хлев и кухня. Над кухней вьется флаг, а воздух напоен запахом прогорклого жира.
— Можешь даже не заглядывать, — говорит выходящий оттуда рабочий. — Ничего, кроме пончиков и кофе из цикория.
— Спасибо, что предупредили, — отвечаю я.
Он сплевывает и уходит.
Еще не разбежавшиеся работники «Братьев Фокс» выстроились перед нашим лучшим вагоном. Это их последняя надежда. Одни улыбаются и шутят, но смех у них выходит неестественный. Другие глядят прямо перед собой, скрестив руки. Третьим и вовсе не стоится на месте, они ходят туда-сюда, опустив глаза. И всех по очереди зовут внутрь на аудиенцию к Дядюшке Элу.
Слишком многие выходят оттуда разочарованными. Некоторые утирают глаза и тихо обсуждают что-то с ожидающими своей очереди. Другие, удаляясь в сторону города, стоически не опускают взгляда.
Вот в вагон входят вместе два карлика. Несколько минут спустя они, заметно помрачнев, выходят обратно, переговариваются с группкой ожидающих и удаляются бок о бок по путям, высоко подняв головы и взвалив на плечи битком набитые вещмешки.
Я разглядываю толпу, выискивая уродов, каких обычно показывают в цирке. Конечно же, здесь есть и карлики, и великаны, и бородатая женщина (ей, скорее всего, не повезет — у Дядюшки Эла такая уже есть), и неимоверных размеров толстяк (а вот ему может повезти, если Эл задумается о паре для Люсинды), и множество обычных людей и собак с грустными глазами. Нет лишь человека с растущим из груди младенцем.
Когда приемная комиссия в лице Дядюшки Эла завершает свои дела, наши рабочие сносят шатры второго цирка, не трогая лишь зверинца и конюшни. Работники же «Братьев Фокс», которым больше никто не платит, сидят в сторонке и наблюдают, покуривая и сплевывая окрашенную табаком слюну в заросли дикой моркови и чертополоха.
После того как Дядюшке Элу стало известно, что власти еще не оприходовали грузовых лошадей «Братьев Фокс», целую кучу неописанных лошадок перевели из одной конюшни в другую. Слияние, так сказать. Однако не только Дядюшке Элу пришла в голову эта мысль: множество окрестных фермеров толпятся вокруг ярмарочной площади с веревками в руках.
— Они что, просто их отсюда уведут? — спрашиваю я у Пита.
— Возможно, — отвечает он. — Но мне до них и дела нет, покуда они не трогают наших. Однако держи ухо востро. Еще день-другой тут будет полная неразбериха, и я не хочу, чтобы наши тем временем пропали.
Поскольку нашим тяжеловозам выпала двойная работа, теперь они все в мыле и тяжело дышат. Я уговорил представителя властей открыть пожарный кран, чтобы их напоить, но ни сена, ни овса пока нет.
Когда мы наполняем последнюю лохань, возвращается Август.
— Что, к чертям собачьим, вы тут делаете? Эти лошади проторчали три дня в поезде, выведи их на мостовую и погоняй как следует, чтоб не расслаблялись.
— Сам погоняй, а то не воняй, — отвечает Пит. — Протри глаза. Как ты думаешь, что эти лошадки делали последние четыре часа?
— Вы что, использовали наших лошадей?
— А кого, черт возьми, нам надо было использовать?
— Их лошадей, ясное дело.
— Да я знать не знаю их гребаных лошадей! — кричит Пит. — И какого черта использовать их лошадей, если нам все равно нужно гонять наших, чтоб не теряли формы?
Август открывает рот, но потом снова закрывает и исчезает.
Вскоре на площадь съезжаются грузовики. Один за другим они задом подъезжают к кухне и сгружают невероятные количества еды. Повара принимаются за работу, и в мгновение ока запах вкусного обеда — настоящего обеда — поднимается над котлом и разносится по площади.
Следом за грузовиками прибывают фургоны с кормом и подстилками для животных. Когда мы вносим в конюшню сено, лошади принимаются ржать, фырчать и вытягивать шеи, набивая рты прежде, чем сено коснется земли.
Обитатели зверинца рады нам ничуть не меньше. Шимпанзе пронзительно кричат и раскачиваются на прутьях клетки, скаля зубы. Хищники ходят из угла в угол. А травоядные трясут головами, фыркают, повизгивают и чуть ли не тявкают от волнения.
Я открываю клетку, где живет орангутаниха, и ставлю на пол поднос с фруктами, овощами и орехами. Когда я закрываю дверь, она высовывает из клетки длинную мохнатую лапу и указывает на апельсин на другом подносе.
— Что? Хочешь этот?
Она продолжает тыкать пальцем, глядя прямо на меня и моргая близко посаженными глазами. Лицо у нее вогнутое и напоминает большую тарелку, окаймленную рыжими волосками. Никогда не видел такой возмутительно прекрасной особи!