Дунин докурил папиросу в три короткие затяжки, швырнул в костёр и, глядя в пламя сузившимися глазами, оборвал Ермолая:
– Ты про водяную бабу рассказывай.
– А я об чём? – удивился тот. – Дед мой, Архипка, через эту бабу и окривел. Сказывали про неё: стоит на дне посередь озера. Глубоко, не донырнёшь. И видна только ночью, при полной луне. Выгребешь точнёхонько на серёдку, а она там – как живая, и вся светится.
Многие пытались её достать, да ни у кого не вышло. Слава у Ведьмина озерца дурная. Народу в нём перетопло больше, чем во всех наших речках. Ну, у Дикого Барина взыграло ретивое. Как же это, говорит, в моём владении такое диво, а я не знаю! Надобно бабу эту из воды достать, потому ежели сияет от лунного света, то не иначе как из золота сделана или из серебра.
Велел он деду моему лодку снарядить, багор, сети, верёвки. Весь пруд обшарили – ничего. Барин говорит: "Ночью поплывём". Архипка давай его отговаривать. Куда там! По уху так схлопотал, что после всю дорогу помалкивал. Знал себе, на весло налегал.
Отплыли подальше, остановились. Луна светит, как оглашенная. Дед решил сперва – чудится. Присмотрелся: ан, и правда, блестит что-то под водой. Дикий Барин кричит: "Багор давай!" У Архипки от страха руки отнялись. Сияние-то было далёко, а пока смотрели, очутилось под самой поверхностью. И багор не нужон.
Дикий Барин с лодки свесился, по самые плечи в воду залез. "Есть! – кричит. – Держу!" Вот тут-то всё и случилось. Забурлила вода, раздалась, и выпросталась из неё голая баба. Телом пышна, сияет, будто серебром обмазана, мокрые волоса по плечам змеями вьются, а глазищи точно два колодца – чёрные, глубокие, чисто бездна адская. Как вцепится Дикому Барину в отвороты, голосом утробным как завоет: "Суженый мой, иди ко мне! Поцелуй невесту свою!" Дикий Барин и сам сперва ей навстречу тянулся. А как припала она к его губам, забился весь, голову вырвал – водой харкает, орёт: "Веслом ее, Архипка, веслом!"
Тут баба хвать Дикого Барина за пояс и в воду сволокла. Начали они бороться. Шум стоит, брызги летят. Дед мой глянул на такое дело, схватил весло и дёру. Сам не помнил, как до берега доплыл. Примчался в деревню, крикнул: "Барин утоп!" – и свалился без сил.
Как рассвело, думали идти на озеро, Дикого Барина искать. Глядь, а он вот он – живёхонек. Течёт с него, поддёвка рваная, в тине весь, лицо разбито, ревёт благим матом. Увидал деда моего, как даст ему арапником по роже! "Ах ты, паскуда, погубить меня хотел!" Свинчаткой в глаз угодил.
Дед потом рад был, что дёшево отделался. Дикий Барин как очухался, хотел его собаками травить. Но видит – глаз у малого вытек, рукой махнул: "Бог с тобой, дурень". Прыти-то у него после этого случая поубавилось. Ходит весь смурной и, как ни глянешь, капает у него то с волос, то с одёжи. С той поры прозвали его Мокрым Барином.
А он год походил, другой, потом ушёл и не воротился. Выловили его в Ведьмином озерце. Знать, телом он от водяной бабы вырвался, а душу она не отпустила. И тянула к себе, звала, покуда сам не явился.
Кулеш был давно съеден, костерок, догорая, вяло тлел. Чёрно-синяя, густая ночь поглотила табун, и шалаш, и Чёртов лесок. Глядели с небосвода льдистые глаза созвездий, и полная луна, большая, сочная, розовая, висела меж ними, словно царица.
– А не пойти ли нам поискать водяную бабу, – предложил Антоша мечтательно.
– Господь с вами, барчук, – неподдельно испугался Ермолай.
Антоша засмеялся.
– Как же здорово у вас в Дунино! Если бы отец мой с дедом не рассорились, рос бы я тут, как вы, Сергей Аркадьевич…
– Дядя Сергей, – неуклюже поправил Дунин. – Мы же договорились.
Антоше оставался год в гимназии, потом надо было ехать в университет, и бог знает, когда удалось бы выбраться в далёкое Дунино, а ему так хотелось поглядеть на родовое гнездо! Две недели жил он в усадьбе, ходил по пятам, как щенок, шарил кругом восторженными глазами, жадно вбирая в себя деревенскую жизнь, природу.
– Дядя Сергей, – повторил Антоша, и Дунин, пряча загоревшееся от смущения лицо, сделал вид, что тянется за стеблем мятлика. Оборвал и бросил. Антоша сел, обхватив руками колени. Ему надо было выговориться: – Мы, пока папа место не получил, жили в подвальной каморке у старухи Ермачихи. Солнце к нам краешком заглядывало на полчаса-час, не больше. Окно было высоко, лучик ложился на подоконник, заползал на стену. Я маленький был, но помню, как становился на цыпочки и всё тянулся, тянулся… А тут такой простор, такое небо. И солнца сколько угодно, и ветра. И всё это могло быть моим! – выплеснул он наконец давнюю мальчишескую обиду.