– Будет ещё, – заверил Дунин, в который раз поймав себя на мысли: "А ведь у меня мог быть такой сын".
– Да я не о том, дядя Сергей! – горячо воскликнул Антоша. – Я мог бы расти здесь – если бы они не рассорились. И рассорились-то из-за ерунды. Из-за ерунды!
– Ну, не скажите, барчук, – вмешался рассудительный Ермолай. – Женитьба против родительской воли – это вовсе даже не ерунда.
– Так ведь он не на папуаске женился – на девушке из приличной семьи, на дворянке, между прочим, хотя это и неважно. А что небогата, так дед сам… Папа говорил, он бабушку любил без памяти. Молился на её портрет, будто на святой образ. Двенадцать лет молился…
– Ну, двенадцать лет срок долгий, – сказал Ермолай. – А старый барин горяч был. И ваш батюшка, Петр Аркадьевич, весь в него удался. Нашла коса на камень.
Дунин помнил: когда родился Антоша, брат прислал отцу примирительное письмо, приглашал на крестины. Отец разволновался, слезу пустил, но следом впал в гнев и даже ответа писать не стал, сколько ни уговаривали. Пётр ему этого не простил, вестей о себе больше не подавал и на похороны не поехал. После отцовской смерти за все три года ни разу не показался в усадьбе. Этим летом совсем было собрался, но в последний момент раздумал. Антошу отпустил, а сам остался дома.
Разговор угас. Воздух сделался зябким. Ермолай выкурил ещё цигарку и заполз в шалаш. Антоша лег спать снаружи. Завернувшись в плед, он мирно посапывал в темноте.
Дунин сидел, подняв воротник куртки, глядел на тлеющие угли, на сытую довольную луну. Потом тихо поднялся и сквозь пропитанную свежестью ночь зашагал к лесу, смутно чернеющему в лунном сиянии. Иногда ему слышался тихий переливчатый смех, и он останавливался, закрывал глаза и стоял так минуту или две, пока сбившееся с ритма сердце не начинало опять стучать ровно.
У опушки, под покровом глухих теней, которые отбрасывал первый ряд деревьев, Дунин застыл, обняв берёзу и прижавшись щекой к коре. "Бог мой, зачем я здесь? – спросил он себя. – Что я делаю?" Хотел повернуть назад, но уха коснулось эхо далекого оклика: "Се-рё-жень-ка-а-а", и краем глаза уловил он просверк во мраке.
– Кто тут?
В ответ долетел из чащи отзвук женского голоса, мелькнула среди деревьев озаренная смутным блеском фигура. Дунин бросился за ней, не разбирая дороги, оступаясь, натыкаясь на ветви, рискуя свалиться в овраг. Ноги вязли в траве, цеплялись за выпирающие корни, в ноздри бил сырой прелый дух, а впереди путеводным огнём скользил сотканный из жемчужного мерцания грациозный силуэт.
Дунин споткнулся и упал. Вскинул голову: сквозь паутину чёрных ветвей пробивался лунный свет, но призрака, подарившего ему сумасшедшую надежду, завлекшего среди ночи в лесные дебри, не осталось и тени.
– Стой! Где ты? Покажись! – закричал он, поднимаясь на ноги.
В тот день на ней было простое светлое платьишко, надетое поутру, когда на дворе сияло солнце и парило в предчувствии грозы. К полудню грянул ливень. Она любила гулять после дождя – все это знали. Едва стих перестук капель, выскочила из дому в калошах на босу ногу, накинув на плечи только лёгкий голубой платочек. Воздух остыл, её загорелые обнаженные руки покрылись гусиной кожей, кончик носа посинел. "Мне холодно, – шептала она. – Серёженька, любимый! Обними меня, согрей".
Он прижимал к себе гибкое тело, зарывался лицом в гущу атласных волос, пахнувших дождём, ромашкой и отчего-то дымом. "Я решилась, Серёженька. Давай уедем. Завтра на поезд и прочь, прочь!" – "Куда же мы поедем?"– "Куда угодно… Я не шучу. Ты будешь давать уроки, я – шить, как-нибудь проживём". У Дунина стеснило грудь. "Я не могу так поступить с ним. Это подло. Он же мне отец". Тонкие, острые, как льдинки, пальцы впились ему в плечи. "Подло, говоришь? А вот так, тайком, не подло? Так – ты можешь?" Она порывисто обвила руками его шею. "Я больше не выдержу, милый! Когда он касается меня, мне хочется умереть! Увези меня, не то правда умру". – "Зачем же ты шла за него? – не удержался от попрека Дунин. – Он же для тебя старик". – "А куда мне было идти, сироте, бесприданнице? Лучше в жёны, чем в содержанки. Ах, Серёженька, почему первым встретился мне он, почему не ты?.."
Дунин касался замёрзших губ, целовал дрожащие ресницы в крапинках солёной влаги. А потом со всех ног бежал кружным путем, чтобы, опередив её, явиться домой с другой стороны, – полный решимости пожертвовать своим будущим, отказаться от семьи, от образования, от наследства ради любви, как отказался брат.