— Тьфу, чёрт, — сплюнула она. — А ну-ка, богатырь, покажи силушку молодецкую.
Я отодвинул её, взялся за холодную металлическую ручку. Я не стал давить плечом. Я приподнял и навалившись, толкнул всем весом.
Мои новые, ещё непривычные мышцы напряглись. Я потянул сильнее, вложив в движение лишь малую часть той силы, что теперь была мне доступна. Дерево возмущённо скрипнуло, застонало, протестуя. А потом, с треском, похожим на хруст ломающейся кости, дверь поддалась, сдирая краску с косяка.
Мария Антоновна посмотрела на меня с уважением:
— Дурной, но сильный. Это хорошо, много ума в нашей профессии было бы лишним.
Мы шагнули внутрь.
Внутри явно никто не жил, не заходил и уж точно не проветривал. Так сказать, своя атмосфера. Густой, тяжёлый коктейль из подвальной сырости, затхлости, плесени и гниения дерева при отсутствии свежего воздуха. Запаха места, где давно не было жизни. Для меня, духа воды, этот букет был совершенно неродным и мне физически стало плохо от этого ощущения стоячей, мёртвой воды.
Дом внутри оказался таким же убогим, как и снаружи. Узкая, холодная прихожая, которую правильнее было бы назвать тамбуром. Стены, оклеенные какими-то тёмными обоями, были покрыты влажными пятнами. Слева дверь на кухню. Крохотное помещение, где едва могли разминуться два человека. Главное место занимала громоздкая печка-голландка, облицованная потрескавшейся плиткой. Её чугунная дверца была покрыта толстым слоем ржавчины. Холодное сердце дома.
Из прихожей мы прошли прямо в зал. Единственная сравнительно большая комната, метров восемнадцать, не больше. Здесь было немного светлее за счёт двух окон, выходящих в заросший сад. У стены стоял продавленный диван, накрытый выцветшим пледом. Рядом полированный советский журнальный столик с отставшей кромкой. В углу старый телевизор с выпуклым экраном марки «Горизонт». Обои в цветочек когда-то были весёленькими, но теперь пожелтели и пошли тёмными разводами от сырости, особенно по углам. Из зала вела ещё одна дверь в узенькую, как пенал, спальню, где помещалась только железная кровать с панцирной сеткой, покрытым плесенью матрацем, ну и ещё тумбочка.
Всё было пропитано запустением. Слой пыли на мебели, паутина в углах, разводы плесени на потолке. Этот дом был не просто пустым. Он был мёртвым и принадлежал мертвецу. Это чувствовалось и для этого не обязательно было быть двоедушником.
И я должен был стать его новым жильцом? Судьба поистине обладает извращённым чувством юмора.
— Давно Степан умер? — спросил я, чтобы нарушить гнетущую тишину.
— Два года уже, — вздохнула Мария Антоновна, обводя комнату хозяйским взглядом. — Молодой был совсем, сорок семь лет только. Одинокий был, как перст. Выпивал, конечно, но немного. Так, чтоб не дольше трёх дней в запое, по-божески. А тут… поплавать решил. Горе, конечно. Но у нас тут вообще мужики мрут часто. Как мухи по осени.
Она понизила голос и подошла ко мне поближе, словно собиралась сообщить государственную тайну.
— Вот у Тамары нашей, что в конце улицы живет, три мужа уже умерли. Один за другим. Не иначе — чёрная вдова. И ведь, что характерно, от каждого она по дочке родила. Теперь вот мать-героиня, одиночка. Хотя сама вроде не старая еще, баба видная.
Она сделала паузу, буравя меня строгим взглядом.
— Ты это… смотри. На неё не заглядывайся. Баба она, конечно, красивая, но… закономерность того… нездоровая. А то, глядишь, станешь четвёртым. Вместо нового почтальона у нас будет новый обитатель колдухинского кладбища.
Предупреждение прозвучало буднично, как прогноз погоды, но от этого не стало менее зловещим. Я стоял посреди мёртвой комнаты, в доме утопленника, в деревне, где мужчины долго не живут, и слушал рассказ о местной чёрной вдове.
Всё чудесатее и чудесатее. Хотя, на то я и водяной, чтобы ситуацию исправлять.
Едва за бабой Марией закрылась калитка, я вернулся в дом.
Тишина, до этого казавшаяся просто отсутствием звука, теперь обрела вес и плотность. Она давила, пахла пылью, тленом и застарелым одиночеством. Я взял с кухни сравнительно чистое полотенце и вытер им стол только для того, чтобы поставить туда свою спортивную сумку. Оттуда я извлёк единственную в ней по-настоящему ценную вещь — волчок.
Надо бы и проверить, имеет ли смысл тут всё отмывать или это «не то» место.
Я присел на корточки, ощущая, как приятно тянутся молодые сильные пальцы.
Ловко и с первого раза зажал волчок между большим и указательным пальцами, вдохнул спёртый воздух дома и с резким щелчком запустил его по скрипучим, крашеным доскам пола.