И, наконец, третья, самая многочисленная категория — «Тлен». Всё остальное. Сюда отправилась почти вся одежда, слежавшаяся в шкафах и пахнущая нафталином и сыростью. Большая часть старой, замызганной посуды со сколами и трещинами. Почти половина разваливающаяся мебель. Всё истлевшее постельное белье. Какие-то непонятные коробки с хламом. Неработающие (а таких было большинство) электроприборы. Огромные пачки старых журналов, газет и разгаданных кроссвордов.
Я упаковывал этот хлам в чёрные пластиковые мешки. Один за другим. Мешки пухли, становились тяжёлыми. Я таскал их к большому мусорному баку у дороги. Ходка за ходкой. Бак, до этого сиротливо пустой, быстро наполнился доверху, а потом рядом с ним выросла гора. Я вынес из дома десятилетия застоя, килограммы забвения и тонны бессмысленно накопленного барахла.
Когда последний мешок был вынесен, дом вздохнул. Буквально. Воздух в нём стал другим, разреженным и чистым. Пыли стало меньше, а света больше.
Уже темнело. Я щёлкнул выключателем. Под потолком вспыхнула одинокая тусклая лампочка, залив голые стены жёлтым, больничным светом. Голые, потому что следующим этапом была зачистка. Я подцепил ножом край старых, выцветших обоев в цветочек и потянул. Они отходили легко, пластами, обнажая серую штукатурку. Я сдирал их со стен с каким-то остервенелым наслаждением, сворачивал в рулоны и тоже выкидывал. Десятки больших и прочных мусорных пакетов отправились вслед за своими предшественниками.
Стоя посреди пустой, гулкой комнаты с голыми стенами, я думал о том, как же всё-таки просто очистить свою жизнь. Для этого не нужны сложные ритуалы, жертвы и заклинания на мёртвой латыни. Нужен лишь один, самый главный ритуал — наведение чистоты и порядка.
Хочешь обновить жизнь — обнови, тебе двоедушник для этого не нужен. Этому ведь учили с детства. Советский Мойдодыр, этот суровый, но справедливый дух чистоты, вбивал в головы основы основ: «Надо, надо умываться по утрам и вечерам!». Но люди выросли и отвернулись от Мойдодыра. Они променяли его на Тома и Джерри, которые несли в себе совсем другую философию — развлечение через разрушение. Весёлый хаос, где можно крушить, ломать, взрывать, и за это ничего не будет. И вот результат — дома, заваленные хламом, и жизни, похожие на эти дома.
Что ж, у Вадима Купалова всё будет иначе. Он начнёт с чистого листа. Лист для этого надо очистить.
Я взял свою спортивную сумку, единственное, что связывало меня с прошлой, столетней жизнью Спиридона Ильича в Лобне. Деньги, аккуратно сложенные в пачки, соседствовали с кое-какими мелочами и мешочком с древним руническим волчком.
Я извлёк оттуда папку с документами Вадима Купалова (мой пропуск в двадцать первый век) и убрал её в ящик стола. Новую жизнь следует начинать с порядка в документах.
И сепарации их от прошлого.
За домом начинался огород, а точнее то, что им когда-то было. Теперь это были настоящие джунгли. Сорняки, преимущественно крапива и репейник, вымахали в человеческий рост, создавая плотную, колючую стену. В Колдухине, как я уже успел заметить, таких заброшенных участков было больше половины. Мёртвые сады при мёртвых домах. Я, недолго думая, продрался сквозь эти заросли, ощущая, как крапива с каким-то мстительным удовольствием жалит сквозь штаны.
За сорняками открывался вид, ради которого стоило терпеть и не такое. Озеро. Огромное, чёрное, абсолютно неподвижное, словно заполнено не водой, а ртутью, оно было как обсидиановое стекло, в котором отражались первые, бледные звёзды. Красиво до дрожи. Идеально. Вдоль кромки воды, нарушая эту симметрию, пронеслась четвёрка диких уток, оставив за собой лишь едва заметную рябь. Моя стихия. Моё место.
Осмотрев это дело, я вернулся в дом, взял ту самую спортивную сумку, с которой приехал из Лобни. В ней не было ничего сверхъестественного, ну кроме волчка, для которого у меня ещё не было сейфа и солидного запаса денег.
Надо бы спрятать, а из сейфов у меня под рукой только озеро. Я засунул сумку в большой чёрный мусорный пакет. Крепко завязал. Потом засунул в ещё один. И для верности — в третий. Герметично, как саркофаг. Использовал то, что было нужно — ржавую шестнадцатикилограммовую гирю, привет из эпохи советских физкультурников. Привязав её к свертку, я взвалил эту конструкцию на плечо и пошёл обратно к озеру.