Я помалкивал. Я ощущал почти физически, на интуитивном, нечеловеческом уровне, что дядя Толя подошёл к чему-то очень важному. К тому самому первому камню, который вызвал лавину.
Коньяк и совместная работа — древний, проверенный способ развязать язык и вскрыть душу.
— Так вот, — продолжал дядя Толя, и его голос погрустнел. — В один из вечеров пошли мы все опять кино смотреть. Кажись, «Назад в будущее» крутили, какую-то из частей. Не помню точно. Но главное, что народу набилось тьма. Были и чужие ребята, из соседних сёл подъехали. Так часто бывало, это нормально. Но в этот раз… в этот раз было не как всегда. Тревога прямо в воздухе висела. Было в зале и трое залётных. Наглые такие, уже тогда под бандитов косили. В кожаных куртках, нахальные, смотрели на всех сверху вниз. Типа, хозяева жизни приехали к колхозникам. И уже после сеанса, на выходе, они с Витькой сцепились. То ли толкнул кто-то кого-то, то ли слово не так сказали. А потом один из них что-то про Таньку ляпнул. Гадость какую-то. Ну и всё… слово за слово…
— И? — тихо спросил я.
— А что «и»? — вздохнул дядя Толя. — Ты наливай. Короче, размотал их Витька. В одну калитку. Он же в погранвойсках служил, на настоящей заставе. Парень был серьёзный, удар резкий и тяжёлый. Двоих он сразу уложил. Мы, конечно, кинулись их разнимать, оттащили Витьку. Шум, гам, девки визжат… Пока там морды били, пока разбирались, кто прав, кто виноват, мы и не заметили, как Танька… куда-то исчезла.
— А ведь чужаков было трое? — напомнил я ему.
Он вздрогнул, словно я ткнул его иголкой в больное место.
— Да. Верно. Трое. Двоих он положил. Они потом оклемались и свалили по-тихому. Это, кстати, большая наша ошибка. А третий… третий пропал. Вместе с Танькой. Мы сначала думали, мало ли, ну испугалась, домой убежала. А чужак тот сбежал. Витька сразу сорвался, к ней домой побежал. А её там нет. Искали мы её потом. Всю ночь искали. С фонарями, всем селом…
Дядя Толя, до этого момента бывший пусть и грустным, но всё же обычным пьяненьким рассказчиком, вдруг изменился. Его вечно подрагивающая улыбка исчезла. Лицо стало серым, пергаментным. Морщины прорезались глубже. Он смотрел на синий забор, но видел что-то другое. Страшное прошлое.
— Нашли только под утро. Там же, на территории завода. Забор тогда весь в дырах был. Да и кто будет воровать кирпич? Его не особо-то и охраняли. В центре, на транспортной развилке, Её… кто-то изнасиловал и убил. Шею сломал. Просто… как кукле.
Он замолчал, и в этой тишине был слышен только шелест кисти по дереву и далёкий крик какой-то птицы над озером.
— Вот и всё, — глухо сказал он. — Не стало её. И в тот же день, в тот же час, как будто что-то в нас во всех сломалось. Во всём поселке. Улыбки исчезли с лиц, люди перестали смеяться на улицах. Говорили шёпотом. Шутка ли… такое событие! Оно не просто потрясло всех. Оно… как-то раздавило нас.
— Как проклятие?
— Что? Не знаю, не перебивай, Вадимка. Потом Витька запил по-чёрному. Еле откачали. А потом завод закрылся, но это уже из-за директора. Работы не стало, у совхоза дела пошли плохо. Народ начал уезжать. Кто в Краснодар подался, кто ещё куда. Председатель поссовета, хороший мужик был, тоже запил, через пару лет его сняли, а там он уж и на тот свет отправился. Это вот… это как ты говоришь. Чёрное событие, которое было в самом начале. Та самая первая трещина. Насчёт проклятия… Если бы я верил во всю эту мистику, я бы сказал, что она, умирая, прокляла нас всех. Всё это место.
— Не она, — тихо поправил я, скорее для себя, чем для него. — Не она. А факт её убийства. Он… осквернил эту землю, а может и конкретное место…
Я запнулся. Я не мог сказать ему вслух того, что мгновенно понял. Это убийство, это насилие, совершенное на территории завода — сердца поселка, было не просто трагедией, а таким мощным горем, бедой, что запустило ритуал. Сознательный или случайный — не важно. Он осквернил «источник». То самое место силы, которое кикимора Тамара назвала «колдун-камень». Я не знал, существует ли он или нет, но это не важно. Но я теперь точно знал, что случилось. Вместе с убийством девушки была убита сама душа этого места. Они отравили воду у самого её истока. И всё, что происходило потом, развал завода, пьянство, отчаяние, появление сектантов — было лишь медленное мистическое эхо, мучительное умирание осквернённого, отравленного организма.