Камни встали в ряд, как редкие, разрозненные зубы в челюсти дракона. Между ними бурлили потоки воды, но сами валуны стояли прочно, как забетонированные. Теперь по ним можно было, широко шагая, перебраться на другой берег.
Я открыл глаза и огляделся. Всё ещё никого. Ну и хорошо, пусть никто не видит и не знает. А узнает, как связать эти камни и меня? А никак, скоро они подсохнут и будут выглядеть так словно их поставил здесь талантливый крановщик, не более того. Моя работа была закончена.
Насвистывая себе под нос незамысловатую мелодию песни, которая вдруг всплыла в памяти, я взвалил велосипед на плечо, в другую руку взял почтовую сумку с бандеролью.
С причала рыбачил апостол Андрей,
А Спаситель ходил по воде.
И Андрей доставал из воды пескарей,
А Спаситель — погибших людей…
Иронично. Я не спасал утопших, я просто строил мост. Но в этом действии было что-то схожее. Я соединял то, что было разорвано, хотя и делал это для собственного удобства.
Глава 13. Сектанты
Широко шагая с камня на камень, я пересёк реку. Вода бурлила у моих ног, но не смела коснуться обуви. Я мог бы, конечно, и просто пройти по воде. Это было бы проще и быстрее. Но если бы кто-то случайно увидел такой фокус, слухи поползли бы по деревне со скоростью лесного пожара.
И закончилось бы всё, скорее всего, вилами и факелами у моего дома. Люди боятся того, чего не понимают. Уж человека, ходящего по воде, они поймут однозначно: либо святой, либо чёрт. А поскольку на святого я никак не тянул, вывод был бы очевиден. Нет, камни — это куда лучше. Необъяснимо, странно, но все же можно списать на чудо природы или работу чьей-то строительной техники. Скажем: «Намыло за ночь».
Я оказался на другом берегу. На земле кирпичного завода. На не посещаемой, потому что недосягаемой для поселковых жителей территории.
Любая река — это граница. Не просто географическая линия на карте. Это сакральный рубеж.
Рубикон, Стикс, Смородина.
Пересекая реку, ты всегда попадаешь в «другое» место. В иной мир, где могут действовать несколько иные законы. Древние это понимали прекрасно. Они строили мосты не просто так. Мост — это ещё и договор. Это безопасный, санкционированный переход. А я… я перешёл границу не по мосту. Я создал свой собственный. Я, можно сказать, вторгся.
Но поскольку я пришёл сюда как будущий хозяин этих мест, пусть и негласный, то чувствовал, что имею на это право.
Я же, чёрт возьми, Водяной!
Ведь я и был этой границей, этой рекой, этой водой. И я пришёл сюда, на этот осквернённый берег, не как гость или силы вторжения. Я скорее хозяин, который намерен навести порядок в своём запущенном доме.
Я сел на велосипед, и скрип его цепи показался оглушительным в этой мёртвой тишине. Да, тропы тут не было, но трава и сорняк росли неохотно, скудно.
Выбрался на дорогу. В этой части она была такой же разрушенной, как и по ту сторону моста, но трава почему-то росла жиже, ростки деревьев или кустарника не пытались взломать асфальт.
Агроном сказал бы, что дело в грунте, влажности или плотности почв, но как водяной я знал причину, земля тут в большей степени отравлена пролитой кровью, ведь убийство произошло именно тут.
Я стал неспешно пробираться по земле, которая когда-то была территорией кирпичного завода. Теперь это был скелет. Гигантский, обветшалый скелет ушедшей индустриальной эпохи, неспешно разлагающийся под серым сентябрьским небом.
Слева и справа от разбитой бетонной дороги появились корпуса непонятных по назначению цехов. Огромные коробки из серого кирпича и бетона, с выбитыми окнами, похожими на пустые глазницы черепа. Ветер гулял в этих руинах, и иногда казалось, что это не ветер, а вздох умирающего великана. Из проржавевших крыш росли молодые берёзки, природа медленно, но неумолимо забирала своё, переваривая останки человеческой гордыни. Ржавчина, похожая на засохшую кровь, покрывала все металлические конструкции: лестницы, фермы, которые не были украдены на металлолом.
Воздух пах сыростью, цементной пылью и гниением. Это было и просто заброшенное место, каких тысячи и, в то же время, проклятое место. Таких мест тоже тысячи. Место, где что-то умерло и не только завод.
Я проехал мимо первого, самого разрушенного корпуса, когда из-за угла выскочила женщина. Всклокоченная, в каком-то оранжевом бесформенном балахоне с нашитыми на нём металлическими блёстками, она замерла, увидев меня, и её глаза расширились от ужаса. Почти сразу же, то есть, не дав мне и слово сказать, она закричала. Тонко, пронзительно, отвратительно резко, как сирена, но не та, что призывала моряков к скалам, а та что будила солдат-срочников на марш-бросок по полигону: