И она ясно дала понять, что не станет бросаться в бой из-за моих обвинений, так что даже писать заявление действительно не было смысла.
— Что Вы собираетесь делать, Вадим Иванович? — спросила она, мягко, по-дружески, со своей белозубой улыбкой.
Я мог бы сказать, что пойду и всё решу сам. Мог бы сказать, что пойду жаловаться выше, подам заявление в генпрокуратуру.
Но я — водяной. Мой арсенал намного слабее приспособлен к человеческим конфликтам, чем мне бы хотелось. Я могу утопить человека, хотя это и не мой стиль, но не могу поменять его мышление.
Я вздохнул. Не в моей привычке устраивать публичные сцены, я скорее хочу аккуратно раскладывать камешки в путях-дорожках людей, чтобы они ходили так, как хочется мне.
Порой это получается, порой нет.
— Пока ничего, — сказал я наконец.
— А я могу рассчитывать, что ты не станешь лезть к ним?
— Не можете, Светлана Изольдовна, не можете, — честно признался я.
Она улыбнулась — это была та же улыбка, но теперь в ней была какая-то потаённая грусть. В её улыбке было понимание моих чувств, но также и сожаление от того, что она не может мне помочь.
Я вышел из опорного пункта, как из душной, тесной коробки. Внутри меня всё клокотало. Злость, бессилие и какая-то древняя, забытая обида. Я — дух, я — стихия, я — тот, кто старше этих гор и этого леса. А меня, как нашкодившего мальчишку, отчитывает какая-то смертная в погонах, прикрываясь бумажками, которые через сто лет превратятся в пыль. Договор аренды! С человеком, который «пропал». В этом прогнившем королевстве кривых зеркал бумажка с подписью мертвеца оказывалась сильнее живой воли.
Я остановился на крыльце, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Нужно было выдохнуть. Успокоиться. Вспомнить, кто я. Я — вода. Я — терпение. Я могу ждать. Я могу точить камень веками.
И в этот момент мир дрогнул, сломался.
Выйдя из опорного пункта, я перешагнул порог закрытой и заблокированной в таком состоянии половинкой кирпича двери и вдруг почувствовал нечто, никак не связанное с властью, законностью, работой органов и договорами аренды.
Ткань реальности вела себя странно, мир покрылся кругами, как пруд, в который с размаху бросили камень размером с КАМАЗ. Мир вокруг дрожал, он становился меньше и больше одновременно.
Мои магические двоедушные чувства напряглись.
Дядя Толя всё так же сидел на колесе и с сомнением смотрел на докуренную сигарету. Я сквозь закрытые двери почувствовал, что в микроавтобусе сидит и смотрит в одну точку молодой следователь, будто в ней сокрыты тайны мира.
Я схватился за дверь, чтобы не упасть, отчего оттолкнул кирпич и дал двери закрыться. Лишившись опоры, я сделал несколько шагов вниз по ступенькам.
Это не было похоже на взрыв или землетрясение. Это было тоньше. Тише. И оттого страшнее. Словно кто-то повернул ручку настройки реальности, и на несколько секунд мир соскользнул с правильной частоты. Цвета поблёкли, стали серыми и выгоревшими, как на старой фотографии. Воздух похолодел, пробрал до костей ледяной, могильной жутью. На душе стало невыносимо тоскливо, будто на меня разом навалилась вся скорбь этого мира.
И тут же, вразнобой, по всему посёлку залаяли и завыли собаки. Не просто залаяли, а заголосили, застонали. Отчаянно, протяжно, с первобытным ужасом, с каким воют на луну или на приближающуюся смерть.
Дверь опорника за моей спиной снова широко распахнулась. На крыльцо выскочила Светлана, а за ней — её помощница, Василиса. Лицо у участковой было встревоженным:
— Что за чертовщина? Собаки, как с ума посходили…
Но я уже не слушал её. Я смотрел туда, откуда пришла эта волна холода и тоски. В направлении озера или реки Малая Атаманка.
Оттуда, из-за каких-то кустов, показалось нечто.
На первый, человеческий взгляд, это была просто свора бродячих собак. Десятка полтора крупных, грязных, поджарых псов. Они двигались неровной, рыскающей стаей, и их целью был не я и не опорный пункт. Их целью был старое тракторное колесо, на котором, ничего не подозревая, сидел дядя Толя.
Но я видел не собак.
Моё нечеловеческое зрение срывало с них привычную личину. Я видел их настоящую суть. Мелкие, ростом с крупного дога, потусторонние бесы. Их шерсть была свалявшейся, грязной, но под ней угадывалась чешуйчатая, серая кожа. Они бежали на четырёх лапах, но движения их были ломаными, неестественными, как у скверно сделанной марионетки. Головы были собачьими, но пасти, когда они скалились, были полны не обычных собачьих клыков, а мелких, в несколько рядов, острых как иглы, зубов. А глаза… глаза светили тусклым, багровым огнём. Огнём чистой, беспримесной злобы. Это были падальщики мира мёртвых и я бы соврал, что сталкивался с ними раньше.