Но не брать же топоры и итти в лес? Это будет слишком долгов А главное — белофинны не подпустят людей к лесу, перестреляют их прежде, чем они примутся за работу.
Надо срубить деревья, не подходя к ним.
Работу лесоруба взяла на себя наша гаубичная батарея. Тяжелые снаряды полетели в лес. Беспомощно валились деревья, потрясая в воздухе концами вырванных из земли корней. Тысячи острых и зазубренных, точно пилы, осколков, разлетаясь, срезали начисто ветви, стволы^ пни, сучья. Эта бушующая, воющая буря осколков сметала все на своем пути.
Через три часа в лесу образовалась широкая длинная просека.
Командир напряженно всматривался в даль. Теперь деревья уже не заслоняют дота, и он должен возвышаться там, в конце просеки.
Но дота там не было.
Может быть, Антонюшко ошибся и дал не совсем верное направление? А может быть — направление верное, но дота отсюда никак не увидеть: просека идет в гору, а дот укрылся внизу, в лощине? Как это решить?
Выяснить это вызвался старший лейтенант Шевенок. Он пополз тем же путем, каким прежде полз Антонюшко. Но на этот раз ползти было еще опаснее: началась перестрелка. Над головой Шевенка пролетали с ревом наши снаряды, навстречу им неслись неприятельские пули и мины, выпущенные из минометов. Заслышав их угрожающий, нарастающий свист, Шевенок сейчас же зарывался в снег и пережидал, пока пролетят их осколки.
Особенно трудно было ползти по поваленному лесу: вывороченные деревья, обломанные сучья, воронки от снарядов преграждали путь» Пули то и дело ударяли о стволы деревьев.
Шевенок полз и полз, незаметно подымаясь в гору. Но вот подъем-кончился, просека начала уходить вниз. Спрятавшись среди ветвей поваленной елки, Шевенок осторожно высунул голову. И он увидел: чуть пониже, совсем близко — дот. Он был всего метрах в полутораста, и если бы кто-нибудь из находящихся в доте выглянул сейчас через его щель, он бы совершенно ясно увидел Шевенка. И пуля на таком небольшом расстоянии ударила бы без промаха.
Мешкать было нельзя. Осторожно выбрался Шевенок из ветвей и пополз назад...
Итак, таинственный дот был вновь найден. И теперь стало ясно, что Антонюшко не ошибся. Но увидеть дот издалека было невозможно. Он становился заметен только за полтораста метров. И, значит, только здесь и можно было устроить наблюдательный пункт батареи.
Это была безумная смелость: устраиваться почти подле самого дота. Но другого выхода не было.
Этой ночью никто на батарее не спал: надо было проложить телефонный провод к поваленной ели; надо было вырыть тут окоп для наблюдателя; надо было, наконец, замаскировать окоп.
Мерзлая земля плохо поддавалась маленькой лопатке. А работать большой лопатой или киркой было нельзя: пришлось бы подняться во весь рост, — враги сразу заметили бы.
Все же к рассвету окоп, вернее — неглубокая яма — был готов. В ней укрылись Шевенок и телефонист.
Утром наши снаряды полетели в дот. Их осколки пролетали над головами лейтенанта и телефониста. Это было неизбежно, тут ничего не поделаешь: осколки тяжелого снаряда отлетают на полкилометра во все стороны. А от дота до окопа было ведь всего полтораста метров.
Лейтенант и телефонист понимали, что они могут погибнуть не только от неприятельских пуль, но и от осколков наших же снарядов. Они знали это и были к этому готовы.
Шевенок лежал в своей ямке и подавал команду за командой. Через равные промежутки времени вылетали снаряды. Одни из них падали поблизости от дота, поднимая высокие столбы земли и дыма, другие со страшным скрежетом вонзались в железобетон, — тогда яркое пламя вспыхивало на миг в том месте, куда упал снаряд, воздух сотрясался от страшного треска, земля, казалось, вздыхала: приподнималась и слегка опускалась, — и с осколками снаряда смешивались осколки бетона; от этого дым разрыва становился серым.
Лежать пришлось долго: бетон поддавался туго. Не раз осколки попадали в телефонную линию, и она рвалась. Приходилось выползать из окопа и исправлять ее, не обращая внимания на свистящие пули и завывающие осколки. В такие минуты и неглубокая ямка в мерзлой земле в полутораста метрах от врага казалась теплой и уютной, как родной дом.
Некоторые снаряды рвались так близко от окопчика, что и Шевенок и его телефонист ощущали на себе горячее дыхание взрыва. И долго потом уши казались заложенными ватой. Когда стая осколков с диким воем, обгоняя друг друга, проносилась над ямкой, Шевенок старался влипнуть в землю, слиться с нею: ведь так обидно было бы погибнуть от своего собственного снаряда!
