Немцы знали, что продовольствия в Ленинграде мало. Однако, плана как такового не было. Было сказано: останавливаемся на Пулковских высотах и ждём, пока город капитулирует. Они не ожидали, что Ленинград будет держаться так долго. Они были уверены, что уж зимой-то всё закончится, город вымрет. Они знали, что есть нечего, что люди едят крыс — это, если крысу поймаешь. Они знали, что есть каннибализм.
— Каннибализм был: 600 человек были осуждены. В основном в самую страшную зиму 1941–1942 года. Может быть, на самом деле было больше, всё выявить невозможно. Немцы не могли понять, почему Ленинград не сдаётся, просто люди были уверены в победе, и считали, что сдаваться нельзя.
Были поразительные, беспощадные откровения. У матери умирает ребёнок. Ему три года. Мать кладет труп между окон, это зима. И каждый день отрезает по кусочку, чтобы кормить дочь и спасти хотя бы её. Дочь не знала подробности. Ей было 12 лет. А мать не позволила себе умереть и сойти с ума. Дочь эта выросла и узнала об этом, спустя годы. Таких примеров можно много привести.
Однако, Городское и областное руководство проблем с продовольствием не испытывало: "В правительственной столовой было абсолютно все, без ограничений, как в Кремле. Фрукты, овощи, икра, пирожные. Молоко и яйца доставляли из подсобного хозяйства во Всеволожском районе. Пекарня выпекала разные торты и булочки", — это дневник сотрудника столовой Смольного. Из воспоминаний ленинградского инженера-гидролога: "Был у Жданова по делам водоснабжения. Еле пришел, шатался от голода… Шла весна 1942 года. Если бы я увидел там много хлеба и даже колбасу, я бы не удивился. Но там в вазе лежали пирожные".
А вот фрагмент (запись от 9 декабря 1941 года) дневников сотрудника Смольного, инструктора отдела кадров горкома ВКП(б) Николая Рибковского: "С питанием теперь особой нужды не чувствую. Утром завтрак — макароны или лапша, или каша с маслом и два стакана сладкого чая. Днем обед — первое щи или суп, второе мясное каждый день. Вчера, например, я скушал на первое зеленые щи со сметаной, второе — котлету с вермишелью, а сегодня на первое суп с вермишелью, второе — свинина с тушеной капустой". Весной 1942 года Рибковский был отправлен "для поправки здоровья" в партийный санаторий, где продолжил вести дневник. Еще один отрывок, запись от 5 марта: "Вот уже три дня я в стационаре горкома партии. Это семидневный дом отдыха в Мельничном ручье (курортная окраина города. — Ю.К.). С мороза, несколько усталый, вваливаешься в дом, с теплыми уютными комнатами, блаженно вытягиваешь ноги… Каждый день мясное — баранина, ветчина, кура, гусь, индюшка, колбаса; рыбное — лещ, салака, корюшка, и жареная, и отварная, и заливная. Икра, балык, сыр, пирожки, какао, кофе, чай, 300 грамм белого и столько же черного хлеба на день… и ко всему этому по 50 грамм виноградного вина, хорошего портвейна к обеду и ужину… Я и еще двое товарищей получаем дополнительный завтрак: пару бутербродов или булочку и стакан сладкого чая… Война почти не чувствуется. О ней напоминает лишь громыхание орудий…". Данные о количестве продуктов, ежедневно доставлявшихся в Ленинградские обком и горком ВКП(б) в военное время, недоступны исследователям до сих пор. Как и информация о содержании спецпайков партийной номенклатуры и меню столовой Смольного.
Смертельная блокада была, в конце концов прорвана, а город освобождён. Жители Ленинграда не только спасли его от уничтожения — они отстояли честь своей Родины.
УКРАДЕННОЕ ДЕТСТВО
Моя сознательная жизнь началась с неполных четырех лет. В один миг мое детство закончилось, когда мою мать обвинили в растрате и приговорили к тюремному сроку на целых десять лет. Спустя годы, я поняла, что мы жили в то время, когда считали, что ни за что не сажают, и никакие обстоятельства не могут оправдать преступление. Однако, можно понять и простить ее, узнав все подробности этой истории.
Мои родители познакомились на танцах. Раньше в клубах, которые находились в ведомстве больших предприятий, устраивали вечера рабочей молодежи. Вот там мамина подружка и познакомила ее с моим отцом. Думаю, что с этой встречи все и началось. Мой отец — статный, русый красавец, был предметом обожания девиц, которые стремились его заполучить любыми путями. Моя мама было полной противоположностью. Копна черных волос, карие глаза и правильные черты лица выделяли ее на фоне безликих и навязчивых женщин. Мой дед, ее отец, всегда шутил, что бабушка родила ее от цыгана, наградив не только их внешностью, но и строптивостью. Не знаю, была ли доля правды в его словах, но мы с братом тоже похожи на мать, хотя имеем русские корни. Не знаю, откуда в нас влилось это незаурядное обличье и прочно закрепилось в потомках.