— Ну вот вы и прибыли в лагерь для отбытия наказания, предусмотренного приговором «Особого совещания». Было время, когда вы нами командовали, а теперь покомандуем вами мы. Вас зачисляю в строительную бригаду. Сейчас направляйтесь в барак, где ночевали, возьмите те вещи, которые у вас есть, а затем проследуйте в другой барак, где размещена строительная бригада. — Там вам скажут, кто будет вашим бригадиром! -
Так начался, первый лагерный день из тех многих лет, которые Гуревич был вынужден провести в лагерях.
Ни в этом бараке, ни в других коллективах на протяжении всех лет пребывания в Воркутлаге Гуревич никогда и ничего не рассказывал ни о себе, ни о разведывательной деятельности, ни о причинах ареста и осуждения. Это относилось не только к заключенным, с которыми приходилось отбывать срок наказания, но и к лагерному начальству, с которым приходилось даже совместно работать. Все это тоже осложняло пребывание в Воркуте.
Возвращаясь с работы в довольно мрачный и неуютный барак, постепенно переполняющийся новыми заключенными, хотелось быстрее лечь на нары. Это объяснялось не только сильным переутомлением, ухудшением состояния здоровья, но и моральным состоянием.
Безусловно, ранний подъем, довольно тяжелый переход под конвоем от ворот лагеря до «строительной площадки», многочасовая работа тоже оказывали влияние на физическое состояние. Климатические условия в Воркуте, на Севере, были очень тяжелыми для всех. Температура воздуха часто опускалась до -40–45 °C, были сильные снегопады, туманы. Правда, многие из тех, кто уже провел в Воркуте значительное число лет, начиная с конца 30-х и в 40-е гг., утверждали, что климат все же стал лучше.
В прошлые годы в Воркуте бывали настолько сильные метели, что приходилось соблюдать крайнюю осторожность. Буквально для прохода из одного барака в другой, натягивались канаты, держась за которые люди передвигались. Якобы были случаи, когда заключенный, выходя из барака, не сумев дойти до уборной, оправившись поблизости, исчезал и больше не возвращался. Розыски не давали никаких результатов. Продолжая рассказы, поговаривали, что подобные случаи не были единичными. Пропавших заключенных находили только с наступлением теплых дней под растаявшей толщей снега, замерзшими. Таковы были снегопады, предшествовавшие прибытию в лагерь. Они были довольно частыми и вынуждали даже временно прекращать работу вне лагеря.
Вскоре, заметив ухудшение физического состояния Гуревича, ему поручили выполнение одной из самых легких работ, врезать в навешенные уже на петли двери замки, а также задвижки к окнам, дверные и оконные ручки. Работа на стройке продолжалась.
Вскоре разрешили переписку с родителями.
В марте 1947 у Гуревича от недоедания началась дистрофия.
С каждым днем он все больше ослабевал, терял силы и худел и почти не мог выполнять даже те легкие работы, которые поручал бригадир. Товарищи, замечая это, уговаривали отдыхать, делать вид, что работает. Однако, допустить, чтобы кто-то выполнял работу, которую записывали бы в его актив, он, конечно, не мог. Так продолжалось еще пару недель.
Однажды, уже при выходе за пределы лагеря, направляясь на работу, он едва добрался до стройплощадки и с трудом продолжал работать. Закончив рабочий день, встал в строй, чтобы вернуться в лагерь и потеряв сознание, упал. Товарищи по бригаде с разрешения конвоиров, понесли его на руках в лагерь. Передвижение бригады с разрешения конвоиров было замедленным. Учитывая погоду, нести его было тяжело, а конвоиры разрешили заключенным выходить из рядов и заменять друг друга.
Это было удивительно, так как обычно, когда конвоиры, которым что-то в строю не нравилось, приказывали всем лечь на покрытую толстым слоем снега землю. Некоторые конвоиры, становясь на колени, открывали даже над головами огонь из автоматов. Тогда это было очень страшно. В данном случае конвоиры были настроены совершенно по-другому. Не кричали, собак отвели в сторону, временами останавливали, чтобы те, кто нес его, могли сами отдохнуть или передать другим заключенным, выражавшим желание помочь.
В лагере его доставили в санчасть, затем поместили в санитарный барак.
В санитарном бараке его сразу же внимательно осмотрел врач, тоже заключенный, и препроводил в один из отсеков, в котором на двухъярусных нарах были размещены многие больные.
Придя в себя, Гуревич сразу не заметил стоящего немного в стороне высокого мужчину. На нем было, как у всех, нижнее белье, а на ногах высокие хромовые сапоги. Гуревич не мог предположить, что его попутчик по этапу, которого он когда-то спас, служит здесь санитаром, а его кореш является главой всех уголовников. Абдыш, по прозвищу Пахан, буквально всеми командовал. Надо иметь в виду, что в санитарном бараке врачи, медперсонал, фельдшеры и санитары были из числа заключенных.