Это была ночная поездка домой из Суффолка после похорон ее родителей. Свет от спидометра падал на ее платье, закрывавшее колени. Черт.
Они выехали в темноте. Всю вторую половину дня она наблюдала за его скромным поведением у могилы и на поминках слушала его застенчивую и душевную речь. Подходили соседи, которых она знала с детства, выражали соболезнования, спрашивали о детях, оставленных дома в Лондоне, — она не хотела везти их на похороны. Приходилось снова и снова объяснять, что муж все еще за морем. «Благополучного возвращения ему». Роуз наклоняла голову.
Позже она видела, как Фелон под громкий смех гостей переносил полную до краев чашу с пуншем с шаткого столика на более устойчивый. Почему-то ей было покойно как никогда. Часов в восемь вечера, когда все разошлись, она поехала с Фелоном в Лондон. Ей не хотелось ночевать в пустом доме. Они сразу же въехали в туман.
Пять миль они ползли, останавливаясь перед каждым перекрестком, и почти пять минут простояли на железнодорожном переезде: ей почудился гудок поезда вдалеке. Если поезд и гудел, то далеко, тоже из предосторожности.
— Марш?
— Что?
— Хотите, я сяду за руль? — Она повернулась к нему, платье натянулось на бедрах.
— До Лондона три часа. Можем остановиться.
Она включила лампочку.
— Я могу повести. Илкетшолл. Где это на карте?
— Где-то в тумане, наверное.
— Ладно, — сказала она.
— Что ладно?
— Давайте остановимся. Они разбились… я не в силах вести машину.
— Я понимаю.
— Можем вернуться в Уайт-Пейнт.
— Я покажу вам мой дом. Вы давно его не видели.
— А. — Она покачала головой, но ей было любопытно.
Он развернулся в три приема — дорога была узкая, к тому же туман — и поехал к дому, давно перестроенному.
— Заходите.
В доме было холодно. «Свежо», — сказала бы она, если бы дело было утром, но была глухая ночь, нигде ни проблеска света. Электричества в доме не было, только дровяная печка, на которой он готовил, она же и отапливала дом. Фелон развел огонь. Потом приволок матрас из невидимой комнаты — там не прогреется, сказал он. Все это было сделано за пять минут. Она не произнесла ни слова, только наблюдала за ним — сколько позволит себе этот всегда осторожный человек, всегда осторожный с ней. Ей самой не верилось в то, что происходит с ними сейчас. В комнате уже было слишком тесно. Она привыкла видеться с Фелоном вне стен.
— Марш, я замужняя женщина.
— В вас ничего нет от замужней женщины.
— А вы, конечно, знаете замужних женщин.
— Да. Но в вашей жизни он не занимает никакого места.
— Это кончилось давно.
— Вы можете спать здесь у печки. Мне необязательно.
Долгое молчание. В голове у нее сумбур.
— Кажется, вам тоже не помешает в тепле.
— Тогда я хочу, чтобы вас было видно.
Он подошел к печке, приоткрыл дверцу, и комната осветилась.
Она подняла голову и посмотрела ему в лицо:
— Тогда и вы останьтесь.
— Нет. Я неинтересен.
Она представила себе, как выглядит сейчас при неверном свете из топки, в платье с длинными рукавами, оставшемся на ней с похорон. Чувство было странное. Что-то заползло под рассудок. И ночь к тому же — сплошной туман, мир невидим, безымянен.
Она проснулась окутанной. Под шеей — его ладонь.
— Где я?
— Вы вот здесь.
— Да. Кажется, я здесь. Неожиданно.
Она уснула и снова проснулась.
— А как же похороны? — спросила она.
Ее голова касалась его плеча. Она знала, что в комнате будет холодно.
— Я их любил, — сказал он. — Как и вы.
— Я, наверное, не об этом. А спать с их дочерью. И после похорон?
— Думаете, они вертятся в гробах?
— Да! И, кроме того, что теперь? Я знаю о ваших женщинах. Отец называл вас бульвардье.
— Ваш отец был сплетник.
— Думаю, после сегодняшней ночи мне надо держаться от вас в стороне. Вы слишком важны для меня.
Даже в этой осторожной, отфильтрованной версии происходившего между ними есть сомнение и даже неопределенность в отношении того, как это на самом деле могло быть, о чем мог быть разговор; как-то слабо это рифмуется с их биографиями. Кто из них и почему разорвал отношения, начавшиеся той ночью у печки?