— Грешно ведь, Данилушка.
— Грешно, Катюшенька. Да что делать, как залить огонь жажды…
Утро следующего дня не принесло облегчения Москве. Наоборот, всё шло к худшему. Заяузье уже всё утонуло в огне. Многие его улицы к утру выгорели полностью и перестали существовать. За Яузой, против Серебрянической набережной, там, где была улица Таганная, виднелось лишь пепелище. То же постигло и Швивую Горку, а за нею и Гончарную улицу. Даниил и Иван чуть свет покинули палаты в Сивцевом Вражке и по некоему наитию отправились на Яузу, вышли на Устинскую набережную и теперь смотрели, как догорают дома на Большом и Малом Ватиных переулках. Но они увидели и другое: огонь через реку Яузу сам по себе не мог достигнуть Воронцова поля, улицы Солянки и Большого Николоворобьинского переулка — слишком чисто было перед ними до Яузы и огню не за что было зацепиться.
Летописи Москвы засвидетельствовали, что к 20 апреля за Яузой обратились в пепел все улицы и переулки, где жили гончары и кожевенники. Пожар сожрал всё, чего мог достичь, и прекратился лишь после того, как оставил во всём Заяузье пепелище. Потом два месяца понадобилось москвитянам, чтобы расчистить погорелье для новостройки. А по лесам Подмосковья уже стучали топоры мастеров плотничьего дела, возводивших новые срубы.
На Сивцевом Вражке за это время произошли некие перемены. Уехал в Козельск священник Питирим. Не согласился он служить в Коломенском храме, где прочил достать ему место Фёдор Адашев.
— Ты уж прости меня, сын Григорьев, — сказал Питирим перед отъездом Фёдору, — маюсь я жаждой получить приход близ Москвы, но не могу оставить прихожан без Божьего пастыря, пока лихие годины чередой свирепствуют над нами.
— Я только радуюсь твоему мужеству, дорогой Питиримушка. А козельчанам без пастыря и впрямь будет лихо. Ладно, вот как положим конец Казанскому царству да сделаем укорот Крымской орде, так мы тебя как пить дать за какой-либо приход в Москве просватаем.
— Всех благ тебе за добрые слова. А мне с девицами в Козельске маетно. В старые девы все пойдут. Тут, небось, и зятьями обрасту.
— Верно говоришь. Да вот о чём тебя хочу просить: оставь по осени Катюшу на проживание у меня, пусть зимует.
— Ой, брат, не знаю, как быть. Это с матушкой Авдотьей надо обворковать. Да накажу ей, чтобы уступила, ежели Катя пожелает. Ведь не у чужих останется.
Провожали Питирима всем домом. Авдотья всплакнула:
— Нескоро тебя увижу, — стенала она. — Да ты береги себя там, в степи не ходи.
Он уезжал в возке вдвоём с возницей.
И протекло на Сивцевом Вражке и по всей Москве почти два месяца спокойной жизни. Даниил всё также бегал на службу в Разрядный приказ. И к нему каждый день поспевал Иван Пономарь, потому как радением Фёдора Адашева он из послушников Чудова монастыря превратился в писца при стряпчем Данииле Адашеве. Правда, жалованья ему пока не положили, и пришлось Даниилу заботиться об Иване как о самом себе. Но все эти житейские мелочи в конце июня далеко отступили. «Двадцать четвёртого июня около полудня в страшную бурю начался пожар за Неглинною на Арбатской улице, в церкви Воздвижения; огонь лился рекою, и скоро вспыхнули Кремль, Китай, Большой посад. Вся Москва представила зрелище огромного пылающего костра под тучами густого дыма», — сказано у Н. М. Карамзина в «Истории государства Российского».
Всё это могли бы засвидетельствовать Даниил Адашев и Иван Пономарь, ибо в тот час, когда началась буря и вспыхнул пожар на Арбате, они по Воздвиженке вышли на Арбатскую площадь, свернули в Большой Афанасьевский переулок, чтобы ближним путём выйти на Сивцев Вражек. И там увидели, как в конце переулка загорелись дома. Они побежали, и в этот миг навстречу им из Сивцева Вражка вылетела лошадь, запряжённая в лёгкий возок. В нём сидели двое, один погонял лошадь, а другой размахивал саблей. Следом за ними бежала толпа — человек двадцать арбатских парней и мужиков. Даниил ещё пытался сообразить, кому тут нужна помощь, за кем правда, а Иван уже смекнул, что к чему, кинулся наперерез коню, схватился на полном скаку за оглоблю и рванул на себя. Конь сбился с бега, повернул и в тот же миг врезался головой и грудью в крепкий деревянный заплот. Возница упал на коня, а тот, что был с саблей, отбивался от нападавших на него горожан. Даниил, не замедляя бега, прыгнул и оказался в возке, ударил человека с саблей кулаком по затылку, и тот упал на руки арбатских мужиков. Они вырвали из его рук саблю и начали избивать с криками: «Вот тебе за поджог! Вот тебе за поджог!» И возница был стащен с возка, его стали молотить кулаками. Даниил взял за локоть Ивана, который тоже рвался на помощь к арбатцам, бросил на ходу: