И пришёл час, когда Даниила отправили домой, а Глафиру в светлицу и две пары родителей принялись обсуждать всё, что по обычаю предшествовало венчанию и свадьбе. Помнил Фёдор Адашев сговор о венчании Даниила и Катерины в одном из храмов Кремля, и то желание его не источилось. Он сказал о том:
— Думаю, Василий Михайлович, честью нам будет обвенчать детей наших в Благовещенском соборе Кремля.
— Дорогой Фёдор Григорьевич, кто от такой чести откажется, — ответил Веригин. — И когда есть пути к тому собору боголепному, хотелось бы не затягивать обряд.
— Вот я и думаю, что самое время после Сретения Господа нашего Иисуса Христа.
— Да в первый четверг после Сретения, — загорелся Веригин.
— На том и крест целуем, — утвердил Фёдор. — А вы, матушки Мария да Ульяна, как мыслите?
— Да мы вкупе с вами, семеюшки, — ответили они дружно.
Для Даниила время до венчания пролетело как птица с одного конца Москвы на другой. Он был поглощён постижением чужого языка и уже знал, зачем это нужно. Весной он пойдёт с Пономарём сначала в землю черемисов, а оттуда, если удастся, в само Казанское царство. Странным показалось, однако, что это отозвалось на поведении Даниила с молодой супругой. Свадьбу они сыграли в феврале, как и намечалось. А в марте, после медового месяца, Даниил должен был уехать в Черемисскую землю, потом под Казань. На какое-то время он покидал дом и Москву, Даниил не знал. Глафиру оставили у Адашевых сразу после свадьбы. Они с Даниилом заняли вторую светёлку. И всё у них с первой супружеской ночи складывалось мирно, тихо и даже дружно. Нет, они не воспылали друг к другу любовью. Они честно исполняли супружеский долг. «Ну как на службе», — посмеивался над собой Даниил. Да, они целовались, и многажды, когда им кричали «горько». Да, они без смущения, без ложного стыда познали друг друга в постели. Им было приятно, но они не испытали восторга или упоения. Так было нужно по супружескому ритуалу, и родители хотели видеть алые маки невинности дочери на белых простынях. Одно они ощутили искренне: обоюдное смущение от наготы своей, которую поторопились скрыть в постели. Даниил испытывал отрадное чувство ещё оттого, что Глафира не была навязчивой. И никто из них не отказывался от мысли о том, что они похожи друг на друга, как брат и сестра. «Так уж Господь распорядился», — считали они.
И потому Даниилу легко было отлучаться на службу, где он жил под другим лицом. Там он был для тех, с кем встречался в доме Тюбяк-Чекурчи, приказчиком Тархом. В этом богатом доме, где женщины жили отдельно от мужчин, Даниил-Тарх уже через полмесяца не произносил ни слова по-русски и упорно дознавался, как называется по-татарски самые незначительные в доме вещи. Обиходный татарский язык становился для него повседневным. Через два месяца Даниил уже читал и писал по-татарски. Он познал обычаи татар и даже учил их молитвы. Он помнил одно: там, в стане казанцев, можно выдать себя самой малой мелочью, которая ведома истинному татарину.
Тюбяк-Чекурча был доволен успехами Тарха, часто повторял: «Якши, якши, Тар-хан!» Старый купец иной раз сам приезжал в лавку, где торговали Каясар с Тархом. И всякий раз с ним были два-три единоверца. Тюбяк-Чекурча представлял им сына и приказчика. Каясар говорил Тарху, что это люди царевича Шиг-Алея и даже познакомил с одним из них.
— Это Каюм, сын мурзы. Он поставляет царевичу товары.
Другой из «купцов» чаще, чем Каюм, появлялся в лавке.
Он приходил даже и без Тюбяк-Чекурчи, заводил с Тархом речь. Даниил редко вступал в разговоры с ним. Видел он, что это проныра, и как-то спросил Каясара:
— Кто он такой, чего ему надо от меня?
— Да это Мунча, плохой человек, — ответил, поморщившись, Каясар.
Служба приказчика оказалась Даниилу не в тягость. Он несколько раз ездил закупать товары, и среди большого разнообразия их ему приглянулся приклад к шитью: нитки, иголки. Подумал он, что ими хорошо торговать с лотка: и места мало занимают, и цену хорошую имеют.