Нунций аккуратно сообщал о всех доходивших до него известиях о русском царе папе Павлу V, порождая в папском дворце то надежду, то сомнение.
Лишь в ноябре 1606 года Павел V окончательно уверился в гибели Димитрия и вынужден был признать, что блистательный план присоединения России к Католической церкви рухнул. «Злополучная судьба Димитрия, — произнёс он в своей поминальной речи, — является новым доказательством непрочности всех человеческих дел. Да примет Всевышний душу его в царство небесное, а с ним вместе да помилует и нас».
В отличие от папского двора в Кремле точно знали, кто поселился в Самборе. Маржере, охранявший тронный зал, слышал, как в присутствии думы зачитывалось письмо из Кракова посла Григория Волконского. Через тайных осведомителей-поляков тот получил точный словесный портрет нового самозванца:
«Димитрий возрастом не мал, рожеем смугол, нос немного покляп, брови черны, не малы, нависли, глаза невелики, волосы на голове курчевавы, ото лба вверх возглаживает, ус чёрен, а бороду стрижёт, на щеке бородавка с волосы, по-польски и по-латыни говорить умеет».
Подьячего Посольского приказа громогласно прервал Татищев:
— Тут и гадать нечего — Мишка Молчанов. Он, вор, точно он! Верный слуга самозванца!
— Кто-то ему помогал непременно, — заметил Василий Голицын. — Иначе как он из царской конюшни трёх коней увёл?
— Знамо дело, вор!
Маржере, стоя как изваяние у створчатых дверей, тем временем размышлял:
«Если это действительно лишь слуга Димитрия, не могла жена Мнишека спутать его с женихом своей дочери. Ведь она наверняка запомнила будущего зятя».
Он хорошо помнил лукавую рожу приближённого Димитрия. Тот благороден, статен, а этот — суетлив, глаза бегают, всегда от него дурно пахло чесноком.
«Нет, пани Мнишек никак не могла бы поверить чужому человеку. Значит, он приехал с чьей-то рекомендацией. Постой-ка, не потому ли воевода и его дочка были в хорошем настроении, когда мы с Татищевым пришли требовать подарки Димитрия? Не сам ли воевода дал рекомендательное письмо Молчанову? Ведь тот вполне мог соврать, что уберёг царя и хочет тайно переправить его в Польшу?»
Кажется, мысли Шуйского шли по тому же пути. Он неожиданно крикнул:
— Мнишека с Маринкой и весь их двор немедля отослать подальше от Москвы. В Ярославль. И охраны не жалеть. Сколько у них челяди?
— Почитай, больше трёхсот, — ответил подьячий.
— Значит, послать триста стрельцов, а к ним приставов понадёжнее. И остальных полячишек разослать по городам с охраной.
— И послов?
— Послы пусть сидят здесь, в своём подворье, пока Волконский ответ короля о перемирии не привезёт.
— Тут Волконский ещё пишет... — робко заметил подьячий.
— Чего?
— На Украйне, у казаков, появились письма царя Димитрия Ивановича, сообщает, что жив и зовёт на Москву!
— Царь-то не настоящий.
— Царь не настоящий, но печать, как сказали послу, подлинная, красная.
Татищев заскрипел зубами и что было силы ударил посохом об пол:
— Это всё его проделки, Мишкины! То-то мы печать никак не дождёмся, думали, в приказе Дворцовом пропала, а она вона где! То-то я ещё удивился: челядь вся давно разбежалась, а он всё по покоям шнырял. Значит, он печать и спёр.
— Что же, его и не обыскивали? — спросил государь.
— Обыскивали. Да такой ловкач, наверняка успел куда-нибудь запрятать, а потом, как бежал, её и прихватил.
— И где самозванец сбор назначил? — обратился Василий Иванович к подьячему.
— В Путивле.
— Понятно дело. Ведь расстрига в благодарность за помощь всех путивльских на десять лет освободил от всех налогов и податей.
— И воевода там больно ненадёжный! — подал голос Воротынский. — Гришка Шаховской. Его отец — Петька один из первых князей к самозванцу перебег, за что и сидел в его ближней думе в Путивле. Сын, видать, недалеко от батюшки ушёл! А ты, милостивый государь наш, его в опалу туда сослал!
— Бросили щуку в реку! — тоненько захихикал Мстиславский.
— Что же делать? — растерянно спросил Шуйский. — Патриарх, скажи своё слово.