Однажды вечером, когда чаша с мёдом несколько раз обошла гостей, Конрад набрался смелости и упрекнул Болотникова, что тот сам вступает в рукопашный бой.
— Предводитель, чтобы видеть всю картину сражения и принимать решение, должен находиться сзади, — выговаривал он Болотникову. — А ты, Иван Исаевич, норовишь сам в пекло. Можешь без головы остаться — значит, и армия твоя тоже будет без головы.
Болотников, против ожидания, не вспылил и легко согласился:
— Ты прав, рыцарь. Я после боя зачастую сам себя кляну. Но когда вижу, что мои воины готовы отступить, не могу удержаться, чтобы не помочь. Вот скажи, рыцарь, ты наверняка благородного происхождения?
Буссову очень хотелось похвастаться, но он почему-то не смог соврать под взглядом пристальных серых глаз. Смешавшись, пробормотал:
— Я простой воин. У меня не было знатных родителей. Всем, чего я достиг, обязан лишь самому себе.
Болотникова такое чистосердечное признание неожиданно обрадовало:
— И я лишь простой воин, был когда-то холопом князя Андрея Телятевского. Это уже потом кое-что познал в жизни...
Гости напряжённо ждали продолжения рассказа.
— Когда голод случился в царствование Бориса, князь собрал нас всех, своих дружинников, и сказал, что отпускает на все четыре стороны, потому что и самому скоро есть нечего будет. Что делать? Отправился я на низ Волги. Там, как говорили, жизнь посытнее. Пристал к вольному казачеству, благо Бог силушку дал. Воевали с татарами, до Крыма доходили. Тут несчастье приключилось: в полон меня нехристи взяли. Погнали меня на невольничий рынок, а там турок купил для военного корабля гребцом. Несколько лет я веслом отмахал. Все, кто со мной на корабль попали, перемерли от натуги или в бою погибли. А я вот живуч оказался. Я да один испанец ещё. Высокий, худой, но жилистый. Подружились мы с ним. Вот замечательный человек, благороднейший.
Его бичом хлопнут, а он о прекрасном стихи читает. Мечтал, чтобы царство настоящее возрождалось, которое бы всю несправедливость на земле уничтожило.
— А как звали этого испанца? — поинтересовался Конрад.
— Мигель. Вроде как Михаил по-нашему, Мигель Сервантес. Это настоящий рыцарь, без страха и упрёка! Когда нас окружил венецианский флот и заставил турок сдаться, только нас расковали, я хотел размозжить цепью голову нашему надсмотрщику — главному мучителю. А он схватил меня за руку и воскликнул: «Оставь его, Иван! Он такой же раб, как и мы. Пусть теперь сам поплавает гребцом».
— А что было потом? — не удержался от вопроса Гилберт.
— Мы расстались с Мигелем в Венеции. Он отправился в свою Испанию, а я решил постранствовать. Когда я был в пределах Римской империи, то узнал, что в Венгрии собирают добровольцев для войны с турками, и не раздумывая отправился туда, чтобы отомстить за причинённые мне обиды.
— И сколько же ты убил янычар?
— Ровно столько, сколько шрамов от бича на моей спине, — девятнадцать. А когда сразил последнего, девятнадцатого, то решил, что месть моя удовлетворена, и отправился домой. В Польше я услышал о том, что царь Димитрий Иванович жив и живёт у тестя в Самборе. Я отправился туда, чтобы поступить на государеву службу.
— И как отнёсся к тебе государь? — спросил Конрад.
— Сначала с подозрением. Только убедившись, что я давно не был в России и поэтому не могу никак принадлежать к числу заговорщиков, что пытались убить государя, меня допустили к нему. Димитрий Иванович был со мной очень милостив. Узнав, что я на войне с турками не разбогател, приказал мне выдать тридцать дукатов. «Дал бы больше, но я сам бежал из Москвы нищ и наг!» Потом подробно расспросил меня, в каких сражениях я участвовал, предложил мне стать во главе его войска, что собралось в Путивле. Он вручил мне грамоту, где говорилось о моём назначении воеводой, шубу со своего плеча и вот этот палаш. «Поезжай с этим письмом к князю Шаховскому. Он выдаст тебе из моей казны достаточно денег и поставит начальником над несколькими тысячами воинов». Я поклялся, что готов отдать жизнь за своего государя. На прощание он мне сказал: «Всем, кого встретишь, говори, не скрывая, что видел меня здесь, в Польше, что я действительно таков, каков есть!»
Болотников произнёс эти слова с неподдельным жаром. «Бедняга! — подумал Буссов. — Как же тебя бессовестно надули! Сказать ему правду? Но он же знает, что я предупредил Димитрия о заговоре. Нет, говорить ничего нельзя, иначе мне не поручиться за целость своей головы...»