— Вспоминается мне, государь, как в одну голодную лютую зиму бежали из Москвы два нагих и босых инока, а один другому рек: «Вот как сяду на царский стол, сделаю тебя, Гриня, своим канцлером!»
Царевич рассмеялся:
— Ну куда же тебе, Гриня, канцлером? Погляди на себя — пьяница и лодырь. А канцлером работать надо, государственные дела решать! Нет, жаль, что я тебя из самборской узницы вызволил. Сидел бы там сейчас вместе с Варлаамом!
Тон голоса расстриги сделался плаксивым:
— Не хочешь делать канцлером, так хоть деньгами ссуди!
— Уже пропил? — неподдельно изумился Димитрий. — Сколько же в тебя входит!
— Друзей угощал, я человек добрый, а друзей у меня пол-Москвы, ты же знаешь! — хвастливо сказал Григорий. — А кроме того, женщины тоже денег требуют. Это тебе, государь, всё даром даётся, даже царевны.
Димитрий нахмурился:
— Уже болтают? Откуда только проведали?
— Разве у Масальского слуг нет? — оскалился расстрига, показывая гнилые зубы. — Это вы, великие мира сего, на них внимания не обращаете, а они ведь всё видят и слышат!
Димитрий украдкой покосился на Маржере, но тот стоял с каменным лицом, глядя куда-то поверх головы Отрепьева.
— Ну вот что — приходи завтра утром, денег я тебе дам, сколько ты захочешь. Но при одном условии — уедешь в своё поместье, наведаешь матушку и поживёшь там годик-другой.
— Я ж со скуки там помру! — возмутился Григорий. — Уж разреши хоть в Ярославле поселиться.
— Чёрт с тобой! — махнул рукой Димитрий. — А теперь проваливай, видишь, я спешу!
— Небось на свидание? — опять оскалился расстрига. — Что ж, не смею мешать...
...Из кромешной тьмы в маленькой тесной келье, где едва умещается широкая лавка, жаркий шёпот:
— Мой суженый! Наконец-то. Я уж заждалась. Молилась, чтоб скорее пришёл. Скажи, ты меня долго прятать будешь? Нам бы пожениться... Вот славно-то было бы — род Грозного и род Годунова слились воедино. Какие у тебя сильные руки!
— Моя кохана...
...Все знатные люди Москвы были позваны на казнь Василия Шуйского. На Красной площади, вокруг каре из иностранных гвардейцев, оцепивших Лобное место, яблоку негде упасть. В самом центре у плахи гарцевал, как всегда одетый щёголем, Пётр Басманов. Ему доверено проведение казни. Толпа загудела, расступаясь под ударами алебард: за верёвку, накинутую на тонкую жилистую шею, палач вёл «принца крови». Был он лишь в одной исподней рубашке, голые ступни робко ступали по неровному булыжнику. Подведя к плахе, палач надавил обеими руками на плечи узника, опуская его на колени. Увидев вблизи деревянную колоду и огромный, остро отточенный топор, Шуйский заверещал как заяц:
— Прости меня, государь-батюшка, за несусветную дурость мою! Не разглядел сослепу, не узнал тебя, наше красное солнышко! Пред всеми свидетельствую, что ты истинный царевич, законный наследник престола.
Басманов, морщась как от зубной боли от пронзительных причитаний старика, нетерпеливо поглядывал на ворота Фроловской башни, откуда должен был появиться гонец с царским указом. В ожидании прошло более часа. Старик уже сорвал голос, народ начал выражать недовольство. Наконец в воротах показался всадник, отчаянно махавший руками:
— Погодите, остановите казнь! Царь велел новый указ читать!
Но вот из Кремля выехал и дьяк со свитком в руках. Надуваясь от важности, нарочито медленно, шагом ехал по площади, не обращая внимания на крики из толпы:
— Ну, что там? Скажи, не тяни! Казнить или помиловать?
Дьяк, надувая щёки, проследовал через расступившуюся цепь стражников и протянул указ Басманову:
— Читай!
Тот резко выхватил свиток из протянутой руки, быстро пробежал его глазами и снова вернул дьяку, потом, обведя глазами толпу, стражников, на миг бросил лютый взгляд на Шуйского, в надежде приподнявшего голову, и не прокричал, а буквально выдавил из себя осевшим голосом:
— Государь приказал помиловать. И отправить вместе с братьями в галицкое имение!
Толпа восторженно завопила, славя доброго царя, палач с сожалением снял верёвку с шеи рыдающего от счастья Василия, а через строй стражников уже проталкивались братья Шуйские, чтобы закутать его в наспех снятые ими шубы.
— Век за царя-батюшку буду Богу молиться! — кричал Василий. — Никогда его милости не забуду!
Басманов что было силы хлестнул позолоченной плетью по крупу своего коня и намётом помчался в Кремль.
Димитрия он застал в Грановитой палате, он с улыбкой слушал Богдана Бельского, который кричал: