— И чего лезут, тупые бараны! — в сердцах сказал Михаил Шеин и велел пушкарям встретить поляков каменным градом.
Пушки были подтянуты к самому пролому, и пушкари вместе со стрельцами обрушили на противника каменный и железный шквал. А тех врагов, которые сумели-таки пройти сквозь смертельную преграду, встретили мечами и саблями ратники. Так был отбит и второй приступ. Однако Ян Потоцкий в этот день не отрезвился. Он послал своих воинов на третий приступ. На этот раз впереди шли наёмные солдаты. Увидев их, Шеин подумал: «Будь вы трижды крещены, но я не пущу вас в крепость» — и велел пушкарям вновь осыпать врагов каменным градом. Он уже понял, что выстрелы из пушек мелкими каменными ядрами вызывали у врагов панику. Они не могли постигнуть, почему после каждого выстрела в их рядах падают десятки раненых и убитых.
К вечеру над крепостью, над польским лагерем, по всей округе пошёл проливной дождь, и поляки прекратили военные действия.
В стане русских никто не ушёл в укрытия от дождя, все упорно продолжали трудиться, заделывая разрушенную стену. Сотни ратников подносили брёвна, чтобы на валу срубить деревянные туры и заполнить их землёй, выравнять верх туров с каменными стенами. Можно было только дивиться, откуда у голодных людей брались силы выполнять эту изнурительную, адски тяжёлую работу.
Никто, в том числе Шеин и Горчаков, не покидал места взорванной башни, пока не выросла вместо неё крепкая и неприступная стена.
В эти часы, находясь среди ратников, Михаил Шеин с горечью думал, что поляки идут на приступы с благословения московских послов, потому как по здравом размышлении они не должны были допустить эту жестокую попытку захватить крепость. Чуть позже оказалось, что мысль Михаила Шеина была провидческой.
В конце февраля 1611 года воевода Михаил Шеин и князь Матвей Горчаков получили от послов грозную, решительно написанную грамоту, которую поручили принести в крепость Артемию Измайлову. Он знал, как пройти в неё, и вьюжным вечером появился в палатах Шеина. Встретившись с воеводой, Артемий сказал:
— Я принёс от бояр тебе грамоту, на которую кладу анафему. Ежели бы она сгорела в моих руках синим пламенем, я был бы доволен. Но судьбе угодно, чтобы ты прочитал её.
Михаил взял грамоту, развернул её, поднёс к свече и прочёл. «Вам бы, господа, — говорилось в грамоте, — однолично всякое упрямство отставя, общего нашего совету грамот не ослушаться, и крест государю королевичу Владиславу Жигимонтовичу целовати, и литовских бы людей по договору в город пустити, чтобы вам тем своим упрямством королевского величества на больший гнев не воздвигнути и на себя конечного разорения не навести.
Мы упрекали тебя за то, что ты так затвердел, что не хочешь видеть государского добра, то есть доброты Сигизмунда».
Закончив читать грамоту, Шеин скомкал её и бросил.
— Завернул бы я в эту грамоту дерьма собачьего да и отправил послам. Идём на кухню, Артемий, досаду смыть.
И тяжёлой походкой сильно уставшего человека Михаил покинул трапезную, отправился к очагу, от которого исходило тепло.
Глава двадцать первая
ПАДЕНИЕ СМОЛЕНСКА
Смоляне встречали весну 1611 года в безрадостном состоянии. Два года подряд они не справляли самый весёлый праздник года — Масленицу. На этой Масленой неделе они пекли блины из мякины, да и то это богатство было не у всех, а лишь у тех, кто молотил на своих дворах хлеб. Зимой в Смоленске умерло много горожан. У них выпадали зубы, их губили цинга и водянка. Город пробыл в осаде уже восемнадцать месяцев, и никто не знал, чем она завершится. Смоляне из тех, кто был побогаче умом, осознавали, что держава вычеркнула их из городов, принадлежащих Руси.
У них были причины так думать, потому что и в Москве русской, власти не было. Она принадлежала полякам. Во всяком случае, Кремль и Китай-город были в их руках. Властвовал там гетман Станислав Жолкевский.
Михаил Шеин в эти дни порой терял самообладание. Ему было труднее, чем другим, он нёс ответственность за смолян, за ратников, и ноша эта казалась ему иногда непосильной. И не было рядом с ним князя Матвея Горчакова. Он находился в безнадёжном состоянии. Рана, которую он получил в последнем сражении, оказалась смертельной, и вскоре он скончался. Его похоронили с воинскими почестями.
Опорой в эту весну у Михаила были Сильвестр, Мария и Нефёд Шило. Они питали его дух. Сильвестр и Нефёд Шило подружились и теперь вместе с лазутчиками ходили во вражеский тыл добывать провиант. Делились харчами со смолянами и послы.
Весна принесла и другие непомерные тяготы. Возобновились военные действия, поляки рвались в город.