— А сколько ты видишь в ней башен? — спросил Борис Годунов.
— Тридцать восемь, и в каждой из них может обороняться до ста ратников. Длина же стен будет равна шести с половиной вёрстам. И если государь окончательно повелел мне возводить крепость, то скажи ему, боярин Борис Фёдорович, что на эту крепость должна поработать не меньше трёх лет вся держава. Да-да, вся держава. — И головастый подвижный Фёдор Конь поднял вверх сжатую в кулак руку. — Зовите, шлите на возведение крепости всех мастеров каменного дела, всех кирпичников и даже горшечников. Мне будут нужны тысячи землекопов, тысячи подвод, чтобы везти со всей державы камень, кирпич, известь, лес.
— Всё запишем, что потребуется, и ты получишь в полной мере. Не станет тебе нужды ни в чём, — заверил Борис Годунов Фёдора Коня. — И помни, зодчий, что с тебя тоже будет спрошено строго. Тебе даются три года, а потом кончаются перемирные года с Польшей, и она — как пить дать — пойдёт на Русь войной. Крепость должна встать на пути поляков.
Воспоминания тринадцатилетней давности катились волна за волной. Спустя три года Михаил Шеин вновь сопровождал Бориса Фёдоровича в Смоленск, и в тот год зодчий Фёдор Конь показывал ему чудо — творение русских зодчих и мастеров. Тогда Борис Фёдорович, обнимая зодчего, произнёс:
— Ты создал творение, которое не превзойти. Смоленская крепость — это ожерелье святой Руси.
И вот это «ожерелье» по воле судьбы отдают в его, Шеина, воеводские руки. Сможет ли он сохранить это «ожерелье» в том виде, в каком получит из рук государя? Есть у него, тридцатидвухлетнего воеводы, силы стоять за Смоленск на «огненном рубеже»? Есть или нет, но выходило, что о том государю больше ведомо, чем ему, потому-то и пути к отступлению у него нет.
Завершив свои размышления по поводу перемен в жизни, Михаил наконец-то посмотрел на Москву, словно видел её впервые, и удивился: «Хороша белокаменная! Что ж, буду оборонять твой покой на западном рубеже».
Поднявшись с откоса на гору, Михаил весело крикнул Анисиму, который выгуливал на лужайке коней:
— Ты, брат, иди прощаться с Москвой! Скоро мы её покинем!
— И когда это ты успел высидеть это желание, батюшка-воевода? — засмеялся Анисим.
— Фу-ты ну-ты! Тебя ничем не удивишь! Да в Кремле-то я с какой стати был? Вот и выговорил себе воеводство в Смоленске.
— Лучшего места не нашёл, батюшка-воевода! — опять уколол Анисим своего благодетеля.
— Мне там понравится. А тебя я не возьму, — тоже нанёс укол Михаил.
Так, балагуря и смеясь, Михаил и Анисим седло в седло скакали на Рождественку, чтобы положить там начало «великой суете» сборов в отъезд.
Домашние, особенно Елизавета, порадовались, что к родовому боярству Михаилу добавили чин боярина. Все кланялись ему низко, поздравляли. Мария с Катей посмеялись:
— Теперь к батюшке ни с какого боку не подъедешь.
Когда же Шеин поведал всем о другой новости — о назначении его воеводой в Смоленск да чтобы семья была при нём, то возникло долгое и неловкое молчание. И первой нарушила его Мария. Она сказала бодро и с улыбкой:
— Нам, семейникам воевод, судьбой так велено: куда иголка, туда и нитка. Вот завтра и начнём собираться в путь.
— Верно говоришь, Мария, только невмоготу жить там, на порубежье, — заметила искушённая жизнью боярыня Елизавета.
— Да не горюй, матушка, не печальтесь, славные! Пока не осмотрюсь, не устроюсь на новом месте, никого из вас не потяну из Москвы в Смоленск.
— Не питай себя надеждами. Коль царь так повелел, то делать придётся по его велению, а не по нашему хотению, — опять вмешалась боярыня Елизавета.
После невесёлого разговора о будущем воеводстве у самого Михаила кошки на душе заскребли. О себе он не думал, но зачем государь повелел ехать в Смоленск с семьёй? Знать же должен: чем меньше у воеводы семейной обузы, тем легче везти ему воеводский воз. Однако предаваться каким-либо горестным рассуждениям по поводу отъезда в Смоленск у Шеина да и у прочих в семье просто не оказалось времени.
В эту пору «макушки лета» Москву заполонили слухи о том, что на юге Руси, в Стародубе объявился новый Лжедимитрий и будто бы он уже собрал большое войско и выступил с ним на север. Слухи с юга порождали в Москве были и небылицы. Никто не знал, чему верить, но то, что к новому Лжедимитрию валом повалили польские шляхтичи и немало гулящих людей, ни у кого не вызывало сомнений. И вновь среди знатных вельмож разгорелись страсти. Многие из них не любили царя Василия Шуйского, считали его недостойным трона и теперь готовы были преступить свои клятвы в верности царю, отойти в стан нового Лжедимитрия.