— Ты что, по лесу, вот в этом сарафанчике бродить собираешься? — взгляд на ноги. — И в лаптях? Бегом переодеваться!
— А у меня нет другой одежды, — чуть растерянно ответила девушка.
— То есть?
— Мужского платья нет, — поправилась Листица. — Я же не охотник. А за грибами-ягодами и в сарафане сподручно…
— Что, совсем-совсем ничего нет? — я как-то даже не задумывался в этом направлении. — Погоди, погоди. И что, ты вот так весь год ходишь? И летом, и осенью, и зимой, и… А на праздники, хоровод ты тоже в лаптях водишь?
— На морозные дни полушубок и тулуп имеются, валенки — глядя на меня, как на несмышленыша, стала объяснять Листица. — Безрукавка меховая, зипун… Но их же сейчас не оденешь. А для праздников сапожки. Новые… Жалко. Я их только на свадьбу и одевала, один раз.
Твою краснознаменную дивизию, хором и вместе с Пятницким. И после этого они еще удивляются, когда мы их дурами называем! Блондинка моя ненаглядная.
Я шагнул к девушке и несильно ткнул ее «клювом» в то место, где у мужчин обычно расположен пресс. Никогда не бил женщин и начинать не собираюсь. Только сегодня. Извини, родная… Это не больно, но запоминается надолго. На себе проверенно. И действует лучше тысячи слов.
— За что? — всхлипнула она, когда смогла продышаться.
— По той же причине, по которой пугал всех остальных парней и девушек… — я обнял ее за плечи и прижал к груди. — Я знаю, это неприятно, прости. Зато не смертельно. Скоро пройдет. А вот смерть или увечье — навсегда. И приходит она так же неожиданно, как вот эта судорога. Ничто не предвещает беды, все хорошо, а потом… раз — и ты уже мертва. Пойми, родная, я очень не хочу тебя терять и поэтому, сделал сейчас чуть-чуть больно. Чтобы ты хоть какое-то время помнила о том, что я не просто так говорю о смерти.
— Но я помню… — обиженно шмыгнула носом девушка. — И не понимаю…
— Да?.. — я начинал злиться. — Тогда объясни мне, для какого случая ты бережешь свои новые сапожки и стоишь сейчас в поршнях? [Поршни — простейшая старинная кожаная обувь у славян в виде лаптя, делаемая из одного куска кожи, сшиваемого сыромятным ремнем] Решила подарить свою праздничную обувку какой-нибудь гоблинке? Или — предпочитаешь, чтобы тебя в них положили в гроб?!
Глава тридцатая
Не сдержавшись, я почти выкрикнул последнюю фразу. Но именно она и подействовала больше всех объяснений, вместе взятых. Слезы высохли, а взгляд Листицы из испугано-обиженного стал осмысленным и задумчивым.
— Прости, Влад…
— Это ты прости, — проворчал я, чувствуя себя последним хамом. — Обещаю, что поднял на тебя руку первый и последний раз, — и поспешил уйти от неприятной темы. — Кстати, ты не видела, куда положили имущество гхнола?
— Почему, не видела? — похоже, в отличие от меня, Листица не считала рукоприкладство чрезвычайной мерой и чем-то нетипичным в общении мужа и жены. — Я все почистила, уксусом протерла. Вон, в уголке на скамье сложила. Все, что мужики принесли. И снаряжение, и оружие…
— А вот это хорошо. Это ты молодец, — я нежно поцеловал Листицу, правда, без фанатизма. Почти по-братски. Если взялся других учить, то самого себя в первую очередь в суровости держать надо.
— Раздевайся, солнышко… Будем из тебя Артемиду делать…
«Эй, а это как? — насмешливо поинтересовались изнутри. — Или ты имел в виду, Диану-охотницу?»
«А что, есть разница?»
Если честно, то я во всех этих пантеонах фишку не рублю, так просто — виденная где-то скульптурная композиция в памяти всплыла. Не нынешнего подиумного вешалкоподобного типа, а по спортивному стройная, подтянутая девушка в коротеньком платьице, напоминающем форму группы поддержки. Большой охотничий лук через плечо, колчан и пара псов, берущих след.
«Примерно, как между монашкой и маркитанткой», — объяснили мне духи.