Нарвиль смерял меня взглядом, после посмотрел на отца.
– Я никогда не забуду то, что ты сделал для меня, Мелон, – сказал он. – Наша дружба крепка, мы через многое прошли. Но сейчас всё это может пойти прахом. Я прошу лишь одного – брось под стражу своего сына, учини над ним суд, и тогда я не пойду на тебя войной. Но если ты не сделаешь этого, если Кармелон не понесет заслуженного наказания, прости, но тогда нашей дружбе придёт конец.
Отец весь побелел.
– Что ты такое говоришь, Гергос? О какой такой войне? Кармелон мой сын, мой приемник. После моей смерти он взойдет на престол. Так как же я могу сделать подобное с ним? Опомнись!
– Предупреждаю тебя ещё раз, Мелон, не сделаешь этого – я пойду на тебя войной. И она не прекратится, пока я не получу возмездия.
– Нет, Гергос, не бывать этому! Мой сын останется на свободе. Он не виновен в смерти Амиранды. Её убил Рокхан. На этом точка. И если ты...
Я перебил отца.
– Постой отец. Не стоит начинать войну и губить людей ради меня. Сделай так, как хочет Нарвиль. Я не буду сопротивляться, обещаю.
Нож выпал из моих рук. Я отступил.
– Вот и прекрасно, – сказал довольно Нарвиль. – Стража, – обратился он к своим людям, – возьмите убийцу и бросьте его в темницу в моем дворце.
– Нет, – вскричал отец. – Сын не покинет пределом нашего дворца. Если ты хочешь, чтобы он был под стражей, то лишь под моей. Нарвиль нахмурился, потом махнул стражникам.
– Хорошо, пусть будет так. Лишь ради нашей дружбы, Мелон, – и бросив на меня испепеляющий взгляд, он поднял на руки тело Амиранды и в сопровождении стражи вышел из спальни.
Глава 2. Ночь с другой
Когда тело Амиранды унесли, мы с отцом остались наедине. Он подошёл ко мне и сказал:
– О Боги, Кармелон, что нам теперь делать? Если то, о чём ты говоришь и в самом деле правда... Я хочу сказать...О, Боги!
Он тяжело задышал. Я попытался успокоить его, хотя сам едва ли мог думать о чем-нибудь кроме своей любимой Амиранды.
– Не переживай, – сказал я. – Сделай то, о чём тебя просил Нарвиль. Это будет самое правильное решение сейчас. Я не злюсь на старика – его можно понять. Во всём виноват только я один. Это моя вина. Я не смог уберечь его дочь и свою любимую от гибели, а значит мне за это и расплачиваться.
Слова эти дались мне с трудом. Я боялся своих чувств, боялся выказать слабость перед отцом. Он учил меня, что приходится порой скрывать то, что у тебя происходит внутри. И это был как раз тот самый случай. Поэтому я добавил:
– Отец, прикажи своим людям взять меня под стражу, а потом – будь, что будет.
Отец повесил голову. В его положении было нелегко принять подобное решение. Моё сердце разрывалось. Я не знал, что сказать. Я стоял и смотрел на мертвого Санктура, а в голове крутилась мысль – умер ли Рокхан взавправду или это опять его очередная уловка.
Но тут отец заговорил, и, как мне показалось, в глазах его вспыхнул огонёк.
– Да-да, – сказал он, – мы так и сделаем. Правильно.
И заговорчески улыбнулся.
На зов отца немедленно прибыла стража. Среди них были люди Нарвиля. Меня заковали в цепи и повели в темницу.
Когда мы выходили из спальни, рядом со мной шёл один из приближенных короля Нарвиля. Высокий, мускулистый мужчина с огромной бородой. Меч, висевший у него на поясе, поражал своей остротой и тяжестью. Я мысленно прикинул, сколько должно быть в человеке силы, чтобы орудовать таким мечом. Он мог бы разрубить человека на пополам и совсем этого не заметить.
По другую сторону от меня шёл приближенный моего отца. Он был чуть меньше ростом и не обладал огромной силой, как человек Нарвиля, но точно не уступал ему в мастерстве владения мечом. Это был третий лучший воин в нашем королевстве. Его звали Юрим. Он был сыном Санктура.
Мы прошли царские покои, потом спустились по лестнице на нижние этажи и вскоре оказались в подвале, где находилась темница.
Юрим снял с пояса ключи, подошёл к тяжёлым железным дверям и начал их открывать. Краем глаза я заметил какое-то движение справа от себя. Этот был человек Нарвиля.
Он кивнул своим людям, те дружно обступили меня, а после раздался до боли знакомый звук. Звук, выхваченного из ножен меча.
Лишенный своего оружия, я мог только защищаться. Что, собственно, и сделал.