Дурной знак. Свистнув, гонец огрел коня плеткой.
Глава восьмая
Мнение Конана о женщинах
Долго не мог Траванкор решиться на этот разговор. С тех самых пор, как закончился большой праздник во дворце Авенира. Юноша и сам не знал, чего боялся больше: услышать от Рукмини «нет» или услышать от нее «да»…
Отсиживался в библиотеках Патампура. Загонял себя на тренировках на поле за стенами. Но мысль то и дело возвращалась к той ночи у костра, к образу Рукмини на качелях… Эта картина так и стояла у него перед глазами.
Посоветоваться с учителем, со Шлокой, Траванкор не осмеливался. Он предвидел ответ Шлоки. «Ты теперь — взрослый мужчина, воин, от которого зависят судьбы других людей, — скажет Шлока. — Но прежде всего тебе следует разобраться с собственным сердцем. Понять, что тебе дороже: дружба Арилье или любовь Рукмини. Оба они готовы отдать за тебя жизнь, Траванкор. Чью жертву ты примешь?»
Поэтому Траванкор, после недолгих колебаний, решил посоветоваться с чужаком.
Он отыскал Конана в одном из милых кабачков на окраине Патампура. Собственно, это был не кабачок, а лавка под навесом из пальмовых листьев. Там продавалась посуда, кое-что из мелочей, необходимых в хозяйстве, а еще — прохладная вода и ячменное пиво, отлично утоляющее жажду.
Сюда приходили посудачить люди, когда все домашние дела были переделаны, а времени до сна еще оставалось немало, и следовало как-то провести досуг. Здесь обсуждались новости, передавались слухи и сплетни.
К рослому киммерийцу обитатели Патампура и особенно завсегдатаи лавочки привыкли на удивление быстро. Траванкора поражало: с какой легкостью и простотой северянин сходился с людьми. Должно быть, доверие вызывала его манера держаться: Конан умел выглядеть чрезвычайно простодушным. Эдакий простак-варвар.
На самом деле он был хитер и наблюдателен. Траванкор подозревал, что варвар нарочно торчит в кабачке и слушает разговоры. Как-то раз Конан с самым серьезным видом говорил Шлоке, что радже Авениру следует больше доверять горожанам: жители Патампура поддержат своего владыку в любом случае. «Они даже готовы простить ему поражение, если таковое воспоследует», — добавил киммериец.
И Шлока кивал, довольный результатами «разведки».
И теперь Траванкор без труда отыскал Конана на его излюбленном месте, под навесом. Киммериец сидел, скрестив ноги, на земле: было очевидно, что такая поза ему привычна.
Несколько минут Траванкор рассматривал северянина. Юноша как будто впервые видел его. И поневоле задумался: кто он, собственно, такой — этот Конан? Где он побывал? Что повисли ярко-синие глаза, весело поблескивающие на загорелом лице? Откуда у Конана вон тот шрам? А этот шрам, на плече? И не след ли от плети — вон там, на ребрах? А поперек груди — не отметина ли от копья?
Чем он занимался в жизни? Поговаривали, будто Конану доводилось быть и гребцом на галере, и вором, и чуть ли не храмовым прислужником…
Одно очевидно: сейчас киммериец свел дружбу со Шлокой, а Шлока видит людей насквозь. И если Шлока доверяет варвару, значит, и Траванкору можно ему довериться.
Имелась еще одна причина, по которой юноша выбрал Конана себе в собеседники на сей раз. Конан слыл исключительным любимчиком женщин. Сколько он жил в Патампуре, столько пользовался их ласками, угощением и прочими услугами. Они чинили ему одежду, угощали его сладостями.
Вот и сейчас племянница хозяина лавки, незамужняя особа лет тридцати, бросает на киммерийца умильные взгляды. Наверняка они проведут вместе ночь.
При одной мысли об этом у Траванкора забилось сердце: он попытался вообразить себе Рукмини на ложе рядом с собой и едва не потерял сознание от волнения.
Заметив Траванкора, Конан приветливо кивнул ему. Юноша сделал жест, приглашая варвара присоединиться к нему. Конан нехотя выбрался из-под навеса. Племянница хозяина проводила его встревоженным взглядом: ей очень не хотелось, чтобы киммериец покидал ее.
— Что случилось? — спросил Конан вполголоса.
Молодой человек отвел глаза. Шлока говорил ему, что если уж принял решение, не следует колебаться. Но Траванкору непросто было выговорить то, что камнем лежало у него на сердце. Он сделал паузу, набрал полную грудь воздуху и наконец выпалил: