— Нет, — перебил Конан. — Рагарах бежал за лошадью. Вот его следы, смотри.
Один отпечаток был достаточно четким, чтобы оба следопыта увидели оттиск маленькой подковки, которую Ратарах носил на своих сапогах на счастье.
— Это ведь его след, не так ли? — настаивал Конан.
— Давай перестанем гадать и просто поедем по следу, взмолился Арилье. — Пока я не узнаю о том, что случилось с Рукмини, мне не будет покоя.
Конан уселся в седло, и оба тронулись в путь. Они не спешили, хотя сердце Арилье готово было вылететь из груди и мчаться по следу вперед, не разбирая дороги.
Орел у них над головой испустил жалобный, протяжный крик и исчез в ярком солнечном мареве. Арилье даже не поднял головы, чтобы проводить его взглядом. В те часы молодой человек даже не подозревал о том, что учитель покинул его — и всех остальных, включая Траванкора, — навсегда.
— Здесь, в джунглях, есть одно затерянное святилище богини Кали, — вспомнил Арилье. — Как-то раз, очень давно, мы с отцом побывали там.
Конан с интересом смотрел на своего молодого спутника.
— Ты хорошо помнишь своего отца, Арилье?
— Да. Он был очень добрым и любил мою мать, — вздохнул юноша. — И хоть они оба были презираемыми и отверженными, я думаю, они были счастливы друг с другом. Их связывала настоящая любовь. И меня они любили. Особенно — отец. Он любил рассказывать мне разные интересные вещи. «Отверженные» знают немало такого, о чем члены высших каст даже не догадываются. Мы ведь убираем нечистоты…
— Не говори об «отверженных» как о своей касте, — предупредил Конан. — Мне-то это безгранично, потому что я — свободный человек и могу составить собственное мнение о ком угодно. Но в Вендии люди связаны множеством предрассудков.
— Я говорю о своем детстве, — ответил Арилье. — А в детстве я принадлежал к «отверженным». Словом, я хочу сказать, что в нечистотах можно отыскать множество любопытнейших вещей. И вот как-то раз мой отец был направлен в один храм… Он потом показывал мне это место. Это заброшенный в джунглях храм богини Кали. Не благодетельной Дурги, которая создала дождь для урожая, жирную плодородную почву для растений, которая набивает животы домашнего скота, чтобы люди могли насыщаться мясом и молоком… Нет, это было святилище смертоносной Кали, матери всех болезней, лика смерти, другого имени для погибели… Там грудой лежали поросшие мхом, наполовину сгнившие черепа и кости людей, по большей части младенцев. Имелись и тухлые туши жертвенных животных, которых не сожгли на алтаре, а просто бросили гнить. Повсюду была грязь, какая-то слизь… Мой отец должен был отчистить храм, потому что там предстояло начать служение новому жрецу. Требовалось привести помещение в надлежащий вид. Мой отец даже мыл саму статую богини — с высунутым языком, с вытаращенными глазами, с украшениями в виде черепов… Она была очень страшная! Но самым ужасным показался моему отцу даже не самый внешний вид богини, а то, какой была статуя на ощупь. Она была совершенно как живая… Несколько раз ему даже почудилось, будто она вздохнула. И он видел, — тут Арилье понизил голос, как будто боялся, что некто сумеет их подслушать, — что ее груди колеблются под собственной тяжестью! Он уверял меня, что так оно и было.
— А тот жрец, который потребовал, чтобы для него отмыли храм, — какой он? — спросил Конан. — Твой отец видел его?
— Да, — кивнул Арилье. — В те годы то был совсем молодой человек, с виду очень простой.
Нo в его глазах горел дьявольский огонь, так что мой отец испугался этого жреца едва ли не больше, чем самой богини.
— Твой отец был весьма здравомыслящим человеком, — заметил Конан. — Всегда следует бояться существо из плоти и крови больше, нежели существо из камня и дерева. Это правило не раз помогало мне остаться в числе живущих.
— Об этом храме и потом ходили ужасные слухи, — добавил Арилье. — Будто статуя и впрямь оживает. Будто жрец умеет разговаривать с богиней через эту статую, и будто бы богиня всегда выполняет все его просьбы.
— А к чему он стремится, этот жрец? — осведомился Конан.
— Откуда простой воин может знать о тайных мыслях такого могущественного человека, как жрец Кали? — пожал плечами Арилье.
— Откуда? Да оттуда, что все эти честолюбивые жрецы никогда не делают тайны из своих намерений, — сообщил Конан. — Впрочем, если тебе ничего не известно… значит, жрец пока что не решился действовать. Возможно, он захватил Рукмини и Ратараха для того, чтобы посвятить их своей богине. А если так, то… То им грозит очень большая опасность!
— Что может быть ужасней рабства? — спросил Арилье.
— Рабство у людей — ерунда, — отрезал Конан. — Из плена всегда можно бежать. Поверь человеку, который пару раз бывал прикован к галерному веслу. Занятие неприятное, но не исключает побега.
Арилье глянул на Копана как бы новыми глазами. Киммериец широко, дружелюбно ухмыльнулся.
— Да, да, можешь не изображать удивления. Говорят тебе, нет таких цепей, какие не могут быть порваны. Но если человека зарезали на жертвенном камне у ног какого-нибудь мерзкого истукана — никто и ничто не вернет его из Серых Миров. Так что самое умное, что мы можем сделать сейчас, — это прийти вовремя и вырвать наших друзей из лап этого жреца.
Не сговариваясь, они быстрее погнали коней.