Именно ведунский посох не пускал его к женщине, которая продолжала призывно улыбаться и протягивать руки к повзрослевшему сыну. В зыбком окружении цветущих каштанов, маргариток, запаха медовых сладостей и смеха невидимых детей, его верный соратник оставался последним оплотом надежности, реальности, защищенности.
Кирилло перестал рваться вперед, остановился, упер оружие в землю и еще раз всмотрелся в лицо той, кого принял за свою мать. Она продолжала улыбаться и протягивать к нему руки, но теперь в ее улыбке чудился оскал, пальцы показались когтями хищной птицы, а в глазах загорелось нечто кровожадное и злое. Воин Мораны чуть было не угодил в ловушку, но богиня уберегла его от беды.
– Так, значит, да? – с прищуром усмехнулся мужчина. Запоздало до завороженного разума дошло, что не могло тут быть его матери. Не могли внезапно ожить и почти забытые воспоминания далекого детства, как и не по власти Подвея было проникнуть в разум ведуна. Так тот никуда и не проникал. Просто позволил ожить тому, что пряталось на задворках воспоминаний Кирилла и невольно было связано у него с ощущением тепла, счастья, безопасности.
«Сам ты себе ловушку выстроил, дубина, сам теперь и выбирайся из нее!»
Разозлился ведун, а злость, как это временами водилось, придала ему сил. Вспыхнул взгляд, загорелись знаки на древке. Вновь Кирилло пошел вперед, но на сей раз расстояние сокращалось, как оно и следовало, дорога послушно стлалась под ноги. Женщина впереди перестала напоминать его мать, не смеялись больше дети, а сладкий запах цветов и медовых сладостей сменился тошнотворной вонью. Будто шагал ведун по полю битвы, устланному телами павших. И потрудились над трупами мухи, жара да воронье. И было что-то еще в этом зловонии. То, что говорило служителю богини Мораны – нет тут честной смерти, достойной.
Ведун шел, а существо, претворявшееся его матерью, медленно пятилось. Скалило острые зубы, горбилось, вытягивалось. Руки-ветки с узловатыми пальцами оно выставило вперед, то ли обороняясь, то ли угрожая напасть. На руках этих виднелись остатки куцых, растрепанных перьев, будто оно могло когда-то летать, а руки были крыльями, да давно миновали те времена.
Вокруг Подвея, который и не разберешь, мужик он или баба, вились сотни черных мошек-кровожадок, под ногами у ведуна хлюпало. Опустив взгляд, Кирилл понял, что шагает по илистому дну реки, а вода доходит ему уже до середины бедра.
«Ах ты ж, зараза!»
Пробормотал короткое заклинание, которому еще дядька Велеслав обучил, оттолкнулся от дна ногами, уперся руками прямо в водную гладь, да и выпрыгнул, встав на воде аки на земле. Подвей зло оскалился, ведун усмехнулся. Что, думал, заманил, сражаться будет невмоготу? Куда тебе, тварь пропащая!
Перехватил Кирилл посох удобнее, голову пригнул и кинулся на противника, переходя на бег. Чем быстрее закончится схватка, тем лучше. Все же, как бы ни храбрился ведун, темный волхв изрядно напитал силой призванную нечисть. Просто не будет.
Мошки загудели, закружились, стремясь отрезать врага от Подвея. Тот скалился, глазки бегали из стороны в сторону, но отступать тварь не спешила. И тут они услышали голос… Голос, который Кирилло никогда не забыл бы, сколько б лет ни минуло. Голос Чернодрева.
«Пусть прольется кровь!» - прогудело трубно. И вот тут понял ведун, что все, что было ранее – это так, прогулка легкая. Мошки-кровожадки ураганом ринулись на город, а Подвей начал крепнуть на глазах. Кириллу приходилось бороться с порывами ветра, которые так и норовили сбить с ног, а тварь стояла твердо. Скалила клыки, сверкала налившимися кровью глазами и теперь сама шла навстречу. Он будто бы стал выше, крепче, клыки удлинились, да и когти теперь напоминали стальные серпы. В бою этом не будет жалости, не будет трусливого бегства. Либо ведун убьет существо перед ним, либо ляжет тут сам. А с ним и весь Плотов. И еще боги ведают, сколько народу, ведь подвеева хворь на одном городе не остановится. Это как лесной пожар, покуда все, что может гореть, не выгорит, ничем его не остановишь.