Паразит извлёк гросс-мессер из ножен, принявшись обходить каменного воина. Тот стоял не шевелясь, лишь поворачивал голову до упора вправо. Кромка топора голодным волком смотрела на пространство между глазами Эспена, хоть и не могла себе позволить вонзиться в плоть адепта.
Левая, дефектная рука сжала древко практически у самого обуха.
Эспен чувствовал, что если ещё хоть на секунду отсрочит свою атаку, то потеряет инициативу и Голем рванёт на него первым.
Подошва сапога шаркнула по пыльному плацу, вздымая облако пыли в половину роста паразита. Мечник рассёк пространство перед собой, в качестве разминочного удара.
Меньше чем через секунду, он оказался на расстоянии вытянутого лезвия гросс-мессера, подняв вверх правое плечо.
Эспен прекрасно видел, что топор Голема не успеет настичь его раньше, чем герой разрубит (гипотетически) того от ключицы до пояса. И в миг этой слепой уверенности, мир перед глазами паразита перевернулся, при чём буквально!
Оторвав ногу от земли, Голем врезал ей по лодыжкам находящегося в прыжке Эспена. Поскольку тот не весил ровным счётом ничего в этот момент, такой удар просто перевернул аметистоглазого макушкой к плацу.
Стукнувшись затылком со всей дури и заработав шишку, Эспен лишь в последнюю секунду поставил блок лезвием плашмя. Топор лязгнул о меч и лейтенант объявил паразиту о проигрыше:
— Если бы Голем бил насмерть, твой гросс-мессер бы не остановил его секиру.
Но герой был больше поражён тем, что какой-то тренажёр, как оказалось, может драться не менее подло, чем он сам. Он бы ни за что не ожидал подобного от Яхтира или Энаса. Уж тем более, он не готовился, что зачарованная каменная глыба поступит таким образом.
Тем не менее, опыт адептов складывался не только из побед, но и из поражений… Правда, редко кто мог похвастаться правом на него. Зачастую, жители Карцера проигрывали дважды: при рождении и в битве насмерть, которая и становилась последним поражением.
Отряхнув пыль, Эспен ещё раз взглянул на Голема. Тот стоял, будто бы вросший в землю. Ни какая погода или назойливая муха не заставили бы воина из камня сдвинуться с места без приказа.
— Кажись, ты был последний, — заключил лейтенант, поглядев на остальных адептов, прошедших обкатку тренировочным боем. — Да-а, многому вас ещё предстоит обучить. Желательно, чтобы вы схватывали всё налету. Не за горами и первое боевое крещение.
— Было весьма опрометчиво, — произнёс Яхтир, скрестив руки на груди.
— Я не рассчитывал на то, что он столь умён… — отмахнулся паразит.
— Вот поэтому я говорю — весьма опрометчиво, — укоризненно посмотрел на него бессмертный кочевник.
— Ну тебя, к чёрту!
Приказав Голему убираться обратно на склад, лейтенант провёл новобранцам краткий экскурс по лагерю.
Всё вращалось вокруг большого плаца и палатки Людвига, около которой и выстраивались в очередь завербованные в тавернах адепты. Справа стояли казармы и тот самый мелкий плац для офицеров отряда, а также склад высококачественного провианта для «смертных» адептов.
Слева же от большого плаца находилась мастерская, где обслуживали кремниевые пистоли и кузня для холодного оружия. Лазарет располагался позади палатки капитана и от него по всему лагерю вечно разносилась ужасная вонь, понятно какого происхождения.
Со стороны казарм, находившихся на возвышенности открывался вид на стрельбище, а на противоположном крае лагеря — обширные конюшни, хотя среди скакунов, дай Храдхир, только половина относилась к парнокопытным.
Собственно, видовое разнообразие сохранялось теперь во многом благодаря Глории.
Рядом с конюшнями, в отделении от основного житейского массива, располагалась и палатка архивариуса, где хранились множественные свитки с техниками и экземпляры волшебного готического алфавита.
Первой мыслью Эспена было: «Безрассудство!» — ведь находясь на таком расстоянии от большей части вооружённых рейнджеров, склад знаний мог стать лёгкой добычей для ночных грабителей. Тем не менее, взглянув на занавеску, служившую дверью шатру, паразит понял: архивариус поселился так далеко лишь затем, чтобы не вызывать кошмаров у всех прочих членов отряда.
Защитный символ нанесённый адептов уровня «Человек» излучал обжигающую ауру. Любой, кто без спроса попытался бы зайти внутрь — тут же обрекал себя на сгорание заживо. И это была единственная ловушка, которую Эспен мог почувствовать на своём уровне владения Тельмусом.