Ее приход вызвал всеобщее оцепенение. Легко предположить, что рабам в салоне совсем не место. Сработал инстинкт Шонсу: как только случается что-то неприятное, проверь, нет ли здесь диверсии. Вэлли сразу же заметил внизу группу Вторых: они усмехались, что будет дальше. Он опять взглянул на Дикую Ани, а она уже направлялась к нему, пробираясь сквозь столы. При ее тучности это оказалось нелегким делом.
Двое Пятых поняли, куда она идет, и вскочили, чтобы загородить ей дорогу.
— Шонсу! — закричала рна, раскинув руки и нетвердо держась на ногах. Пятые схватили ее, опасаясь, чтобы благородному гостю не было нанесено оскорбления.
Кто-то из молодых, конечно же, подпоил старуху и натравил ее на Шонсу. Рабыню могли и наказать за это.
— Ани! — зарокотал он своим громовым голосом. Вэлли вскочил и протянул к ней руки, а Нанджи оцепенел от ужаса. — Ани, любимая!
Воины отпустили ее и уставились на Седьмого. Ани моргнула, а потом с настойчивостью пьяного опять двинулась вперед. Люди приходили в ярость, когда эта жирная туша протискивалась между их столами, но Ани все-таки обошла весь балкон и, оказавшись рядом с Вэлли, с любопытством осмотрела его единственным глазом и повторила:
— Ты — Шонсу?
— Ани! — воскликнул он, все так же протягивая руки. Ани была просто огромна — почти с него ростом и в полтора раза тяжелее. Она глупо ухмыльнулась, показав темные остатки зубов, и заключила его в страстные объятия. Ощущение было такое, словно его обернули резиновым матрацем.
Нанджи понял, чего хотел Вэлли. Усмехаясь довольной усмешкой, он поднялся и предложил рабыне свое место. Ани плюхнулась на стул и подозрительно уставилась на благородного господина.
— Я тебя не знаю! — сказала она.
— Конечно нет, — ответил Вэлли, — но это можно исправить. Официант, графин самого лучшего вина для дамы.
Прислужник в ужасе вытаращил глаза. Джа сидела совершенно непроницаемая: возможно, она не понимала, что происходит. Нанджи покраснел до ушей и едва сдерживал приступы смеха. Воины и их жены не знали, как себя вести — следует ли показывать свое отвращение или же проявить любезную терпимость. У молодых повес, стоящих внизу, отвисли челюсти.
Ани никак не могла понять, зачем ее послали сюда.
— Я видела тебя раньше? — произнесла она невнятным голосом, приняла кубок с вином, одним глотком осушила его и громко икнула. Она опять принялась рассматривать Вэлли. — Нет, не видела. Но ты ведь не новичок, да? Жаль. — Она протянула свой кубок и заметила Нанджи. — Привет, Ржавый. Давай с тобой попозже, да?
Нанджи готов был залезть под стол.
После третьего стакана она, кажется, слегка протрезвела и стала считать знаки Вэлли.
— Извините, светлейший, — пробормотала она и попыталась встать, но попытка оказалась безуспешной.
— Все в порядке, Ани, — сказал Вэлли. — Это Вторые тебя подучили, да?
Она кивнула.
— У тебя будут неприятности?
Она опять кивнула, потом повеселела, осушила новый кубок и сказала:
— Завтра!
Вэлли посмотрел на Нанджи.
— Если сейчас я пойду с ней, куда ходят все, то у нее ведь не будет неприятностей?
Нанджи кивнул. Вид у него был возмущенный, удивленный и заинтересованный одновременно.
— Кровати вон там, за дверью, мой повелитель.
— Хорошо! — сказал Вэлли. — Ты будь здесь и присмотри за Джа.
С такими ногами ему придется трудно, но Ани, похоже, не в состоянии двигаться самостоятельно. Он присел, просунул под нее руки, напрягся и, после секундной паузы, поднял вверх. Он нес ее и думал о том, что и сам Шонсу никогда так сильно не напрягал мускулов. Снизу раздались восторженные крики.
Нанджи был прав. За дверью оказалась большая, тускло освещенная комната, в которой стояло шесть кроватей. Одна из них, в дальнем углу, издавала громкий скрип, но на остальных никого не было. Единственным источником света была тусклая лампа. Как можно мягче Вэлли освободился от своего груза и задумчиво потер спину.
Ани лежала и смотрела на него своим широко открытым глазом. Она была не настолько пьяна, чтобы не заметить, как его пальцы нащупали кошелек.
— Не надо, светлейший. За меня не платят.
— Я сегодня не буду, Ани, — прошептал он. — Только никому не говори. Вот. — Он дал ей золотой, и монета в то же мгновение исчезла в одежде, в которой вообще невозможно было ничего спрятать.