Артабан вдруг прервал свою горячую речь и Мардоний понял, что хазарапат сказал ему много больше, чем хотел, много больше, чем мог.
— Ты нарисовал мне какое-то чудовище! — негромко бросил вельможа, чувствуя, как его душа поддается магии слов Артабана и в ней просыпается нечто похожее на страх.
— А она и есть чудовище. Нежное и сильное, ослепительно прекрасное чудовище. Возьми ее себе, если только она захочет к тебе вернуться.
Слова эти были столь неожиданны, что Мардоний с удивлением взглянул на хазарапата.
— Ты кажешься мне сегодня странным, Артабан.
— Артабан? — Лицо вельможи искривила злобная улыбка. — Запомни, Артабана нет. — Он понизил голос и шепотом выплюнул. Словно аспид, целящий ядом в жертву. — Есть Артабан.
От двери донесся звонкий смех. Увлеченные разговором, они не заметили, как вошла Таллия.
— Красиво сказано, Артабан! Я полагаю, сам мудрый Заратустра не смог бы сказать лучше.
Ионийка подошла к застигнутым врасплох мужчинам и окинула их оценивающим взглядом.
— Мардоний, ты можешь идти. Мне надо поговорить с хазарапатом.
Тон, каким были брошены эти слова, не допускал прекословий. Так говорят владыки со своими холопами.
— Я останусь здесь, — процедил Мардоний. — Как смеет женщина указывать вельможе и родственнику царя, что он должен делать! И кто? Куртизанка, которая ложится под того, под кого ей прикажут!
Таллия хмыкнула.
— Как он однако заговорил! Но до сих пор приказывала я. Неужели сиятельный хазарапат не просветил тебя, что я собой представляю?! Или ты уйдешь сам, или тебя выкинет стража.
— Мардоний, я прошу тебя! — вмешался хазарапат.
— Хорошо, я уйду. Но знай, придет день и я напомню тебе об унижении, которое сейчас испытал.
— Поторопи этот день! А теперь — вон!
Скрипнув зубами, Мардоний вскочил на ноги и, не говоря более ни слова, выскочил из комнаты. Таллия рассмеялась и устроилась в освободившемся кресле. Багровые отблески плясали в ее колдовских глазах.
— Дорогая, нельзя же так, — укоризненно протянул Артабан. — Мардоний наш союзник.
— Ну и что! Он мне наскучил. А ты стал позволять себе много лишнего, дорогой. Подойди ко мне.
— Зачем?
— Подойди. Не бойся. Не укушу.
Артабан поднялся из кресла и подошел к Таллии.
— На колени.
— Ты шутишь?
— Нисколько. На колени!
Кряхтя, Артабан опустился на колени и положил ладони на упругие бедра Таллии.
— Убери лапы! — велела она. Артабан не послушался, и тогда ионийка закатила любовнику хлесткую пощечину. — Это тебе за то, что ты меня слишком хорошо знаешь! А это за то, что я играю любовью и дергаю за ниточки паяцев!
На правой щеке хазарапата появился багровый отпечаток, подобный тому, что уже был на левой.
— Я солгал? — осведомился Артабан, не предпринимая никаких попыток, чтобы защититься.
— Пожалуй, нет. — Таллия взяла Артабана за холеную бороду. — Сколько раз я должна повторять тебе, чтобы не распускал свой длинный язык.
— Ты давно здесь?
— Ровно столько, чтобы выслушать твои пьяные откровения.
— Прости, — Артабан коснулся губами смуглого колена. — Я сегодня действительно слишком разговорчив. Как провела время со спартиатом? Бессмертные донесли, что тебе было весело.
— Скучнее, чем ты думаешь. Этот Демарат — неисправимый тупица. Как, впрочем, и остальные мужчины, которых я знала. — Таллия дернула Артабана за бороду. — Но ты не заговаривай мне зубы. Один неверный шаг, и я сотру тебя в порошок. В дорожную пыль! И Артабана не станет. Ни того, что был, ни того, что есть! Ты меня понял?
— Да, — выдавил хазарапат, тараща голубые глаза.
— Великолепно. И упаси тебя Великий Разум рассказать обо мне своему хозяину. Тогда ты покинешь этот мир еще быстрее. А теперь поцелуй меня, — ионийка усмехнулась, — любитель слабых женщин!
Она вновь дернула за бороду, заставляя Артабана тянуться к своему жаждущему рту, и впилась в его губы. Затем она повалила вельможу на пол, и они сплелись в сладострастный клубок.
Как женщина ионийка могла поспорить в искусстве любовных ласк с самой Лиллит! Объятия ее были жарки, но ум ее был холоден. А смерть, даримая ею, не была сладострастной.
Как женщина она предпочитала яд или нож. Смерть, даримая ею, была неотвратимой.
Но право — в ее объятиях не хотелось думать о смерти!
10. Из парсов в греки — 2
А ведь все поднялись — с Эктабаны, от Суз,
От Киссийских родных старода в них твердынь, —
Поднялись, потекли,
На конях и пешком, и на черных судах:
Ополчилися неисчислимые тьмы
И густою подвиглися тучей.
Золоченый походный трон установили на холме Арассар еще затемно. Холм этот возвышался над всей округой и был замкнут сплетенной в кольцо дорогой, выходившей из Сард и убегавшей к морю. Еще с ночи это место окружили цепи бессмертных, зорко следивших за тем, чтобы сюда не проник какой-нибудь зевака или злоумышленник.
Царь и свита прибыли, когда солнце поднялось на высоту двух ладоней. Бессмертные уже успели позабыть о том, как кляли ночную промозглость. Влажно поблескивая доспехами, они наблюдали, как царь, хазарапат, высшие военачальники, царские родственники и эвергеты нестройной толпой восходят на холм.
Дворцовая служба делает наблюдательным. Стоявший перед строем своей сотни Дитрав заметил, что царь мрачен, а Артабан и Мардоний, напротив, оживлены. Безжалостно разминая ногами стебельки весенних цветов, Ксеркс уселся на трон, свита стала за его спиной. Мардоний посмотрел на царя, тот кивнул. Тогда вельможа выступил вперед и резко взмахнул рукой. Раздался рев серебряных труб. Из ближайшего стана — а всего их было восемь и самые дальние из них едва виднелись на горизонте — появились воины. Выстроившись в колонну, они двинулись по дороге. Заклубилась пыль. В этот миг к Дитраву подбежал евнух-телохранитель. Тронув плечо бессмертного пухлой рукой, он сказал: