Со мной сегодня так много случилось, что я не в силах сразу собраться с мыслями, — сказал он, наконец. — Могу ли я просить твоего позволения подумать об этом подольше?
Абдаллах немного сощурился, словно от удивления. Дик не понял, доволен он или рассержен.
— Для тебя найдется место в радах моей личной гвардии, под началом эль-Аббаса. Он будет обучать тебя и заботиться о тебе. И если дело пойдет хорошо, кто знает, какие еще успехи тебя ждут? Но в случае отказа, впереди только каменоломни и тяжкий труд в низ!
Дик склонил голову.
— Я подумаю и об этом, йа сиди!
Похоже, ответ был правильный, поскольку на лице Абдаллаха появилось несомненное одобрение. Если Дик придет к исламу после должного размышления, Абдаллах будет гораздо больше доверять ему.
— Да будет, так! — воскликнул Абдаллах и взглянул на Клюни Гленгарри. — Ты за него отвечаешь, эль-Аббас, Держи его у себя в доме, под присмотром. Пусть он погладит, как в действительности живут наши люди, чтобы мог сам обо всем судить. А через неделю снова приведи его ко мне — он должен будет дать ответ.
Так началась неделя, которую Дик долго потом вспоминал как самую трудную в своей жизни. Но, думая об Эжени, он понимал, что иначе ему вряд ли удастся прожить так долго, как хотелось. Единственное сомнение состояло в том, как воспримет его поступок она. Это по-прежнему оставалось самым важным.
Всю неделю он был крайне озабочен и все забывал спросить эль-Аббаса о таинственных шепотах наверху, во дворце, а к концу недели борьба с самим собой стерла из памяти и воспоминание о них. В итоге юноша пришел к выводу, на который рассчитывали и Абдаллах, и эль-Аббас. Он рассудил, что шансы бежать под видом мавра не ниже шансов быть выкупленным, если он откажется принять ислам. Что касалось Эжени, то Дик успокоил свою совесть тем, будто это лишь военная хитрость и что потом — после побега и встречи с нею — он вернется в лоно церкви, признает свой грех и попросит прощения.
— Бороться глупо, Клюни! — сказал он просто.
Когда вечером они вновь предстали перед Абдаллахом, Дик чувствовал себя так, словно стоит на краю глубокой пропасти и готовится совершить смертельный прыжок.
— Ну так что же, — Абдаллах улыбнулся, — пришел Хасан эс-Саид к какому-либо решению?
— Да, йа сиди, — Дик почувствовал, что в горле у него так пересохло, что он едва может говорить, — я решил принять ваше предложение.
— Эль хамдуллиллах!
Абдаллах поднялся и обнял Дика.
— Хвала Аллаху! Ты не пожалеешь об этом. Йа Аллах! Клянусь!
Глава четвертая
ХАСАН ЭС-САИД
Начались холодные зимние дожди. Маленький отряд всадников, скользя и оступаясь, спускался с холмов со стороны эль-Хаджеба и Среднего Атласа. Копыта лошадей шлепали, разбрызгивая грязь, и все звуки почти утонули в шуме дождя.
Однако когда показались иссеченные дождем стены и блестящие мокрые изразцы крыш и куполов Мекнеса, по отряду пронесся шум волнения. Люди подтянулись и выпрямились в седлах, по рядам полетели грубые солдатские шутки.
Даже Хасан эс-Саид, командующий маленьким сборным отрядом, ощутил некоторое волнение в крови, хотя был невесел и задумчив. Сквозь пелену дождя он вглядывался в смутные очертания приближающегося города, и ему с трудом верилось в то, что прошло уже больше двух лет с тех пор, как он видел его в последний раз. В действительности исполнилось почти ровно четыре года с того дня, как его привезли пленником в эти суровые и дикие края. Надо признать, он прошел долгий путь, но вовсе не был уверен, что шел в нужном направлении. Во всяком случае, к дому он не приблизился ни на шаг.
Как только Дик принес клятву и поцеловал Коран, он был отдан под опеку Якуба эль-Аббаса, и в его доме, под его руководством прослужил шесть месяцев. В медресе Бу Инания, одном из многих мусульманских училищ города, он основательно изучил арабский, хлуэ — язык берберов, — закон Корана и все применения ислама.
В то же время в доме Клюни он освоил все тонкости запутанного мавританского этикета и нравов. Он перенял их забавную манеру есть, сидя со скрещенными ногами на полу между круглыми низкими столами, набирая пищу с блюда пальцами правой руки — только правой; это было важно. Перед началом трапезы, после каждой перемены блюд и в конце, руки, борода и рот торжественно мылись. Каждому угощению, каждой беседе, каждому деловому разговору или сделке предшествовала церемония чаепития. Чай заваривали тут же, чтобы он был вкуснее, и его больше нюхали, чем пили, сопровождая ритуал должным количеством громких одобрительных причмокиваний и облизываний губ.