Довольно долго после того, как стихли последние шумы, он стоял и прислушивался. Ни единый звук не нарушал тишины, Дик не спеша огляделся. Он находился в спальне, не особенно большой, но длинной. С одной стороны, за рядом стройных небольших колонн, открывался небольшой полукруглый балкон, выходивший на центральный двор. Другой ряд колонн отделял спальню от другой, большей комнаты, на противоположной стороне которой был еще один балкон, выходящий в сад. Через решетку виднелся серебристый ломтик луны.
Блеск луны и балкон неумолимо влекли его к себе. Дик медленно пошел вперед — нерешительно, сопротивляясь всем своим существом. Не хотел он становиться женатым! В происходящем была какая-то необратимость, а он не желал, чтобы здесь, в этой стране, что-то стало необратимым. Но перед ним неотступно вставало видение: маленькая ручка, юная, красивой формы, но очень, очень смуглая — почти черная в мерцающем свете сотен свечей в Дар эль-Хамра.
Направляясь к дальнему балкону, Дик прошел через изящную арку, погруженный в свои мысли, и не взглянул ни направо, где был альков, откуда маленькие двери по трем сторонам вели в другие помещения гарема, ни налево, на маленькую роскошную спальню. Он даже не заметил великолепного пышного ковра под ногами, приглушавшего шаги и скрывавшего холод изразцов. Выйдя на балкон, он всматривался в сад, залитый лунным светом, и ковер заглушил легкие шаги за его спиной. Только когда девушка тихим нежным голосом заговорила, юноша понял, что он не один.
— Мой… муж? — спросила она неуверенно, озадаченная. Ей говорили, что муж должен вести себя совсем не так.
Дик замер, захваченный врасплох, поняв, что настал решающий момент; отступать — значило нанести удар прямо в лицо Абдаллаху, но преодолеть гнев и неприязнь он тоже не мог.
— Нет! — воскликнул он, стоя неподвижно и упорно глядя в сад. — Уходи!
Девушка уставилась в его напряженную спину, в свою очередь, обескураженная.
— Я не понимаю тебя, Хасан эс-Саид. Таков обычай твоего народа? Я не знаю ваших обычаев, но сейчас мы вдвоем, и я твоя…
— Нет! Я не желаю брать то, что выбросил Абдаллах!
Теперь возмутилась она. У нее было достаточно гордости.
— Что ты говоришь? Как ты смеешь…
— Да, я смею! — перебил он ее с горечью. — Мне все равно, что со мной будет, но я не приму ни одной женщины, которая надоела Абдаллаху!
— Что это значит?
Девушку охватил холодный гнев, но она поняла: здесь что-то не так, и ей хватило ума, чтобы по-женски разобраться, в чем дело, и дойти до сути.
— Что с тобой, Хасан эс-Саид? Я твоя жена! И ни один мужчина…
Дик пожал плечами, все еще не желая взглянуть на нее.
— Между прочим, я даже не знаю твоего имени!
— Ты?.. — она задохнулась. — Ты не знаешь моего имени?
— Откуда? — проворчал он. — Никто не потрудился мне сказать.
К его изумлению, девушка засмеялась, даже как будто с облегчением, и смех ее был юным и звонким.
— Никто тебе не сказал?
— Никто!
— Тогда повернись, Хасан эс-Саид! — приказала она. — Повернись и посмотри на меня, потому что я красива. Я Азиза, твоя жена! Я Азиза, дочь Абдаллаха, и я смотрела на тебя глазами, полными любви, с того самого дня, как ты впервые вошел в дом моего отца. Это я дала тебе имя. И благодаря мне ты, отступник-руми, так высоко поднялся на службе султана — и даже породнился с семьей шарифов — потомков самого Пророка, потому что я просила за тебя и потребовала, чтобы тебя отдали мне!
Дик повернулся, испуганный — с дочерью самого Абдаллаха дело осложнялось еще больше.
И тут он впервые увидел ее, задохнулся и позабыл обо всем — перед ним стояла девушка, прекрасная лицом и телом, хотя ей было не больше пятнадцати лет. Мавританские женщины созревают рано, и Азиза бинт-Абдаллах не являлась исключением. Девушка была прямой, гибкой, стройной и очень аппетитной. Бедра и груди многообещающе круглились, живот соблазнительно белел сквозь тонкую ткань фарраджа. Черные волосы были тщательно уложены и причесаны, темно-карие глаза, большие и нежные, словно у газели, смотрели весело. Маленький рот чуть улыбался, очертания щек и подбородка свидетельствовали о чистоте крови. Кожа девушки была чуть оливкового оттенка, окрашенного нежностью розовых лепестков, а вовсе не темного цвета красного дерева, какой он себе вообразил!