— Йа Аллах! — восторженно воскликнул Омар бин-Брахим. — Ты поступил правильно! Сердце верного друга так просто не выбросишь!
— Пусть будет так, — согласился Воленс Липарри. — Но все же я боюсь, что дружба с этой женщиной дорого обойдется тебе, йа Хасан. Султан совсем плох, а после его смерти Зайдан войдет в силу! И тогда горе тебе! Он не успокоится, пока не изничтожит тебя и все, связанное с тобой!
— Иншалла! На все шля Аллаха!
Дик склонил голову.
— Я не позволю страху ослабить мое сердце. Ахмар! В твоем послании ты, кажется, намекал и на другие, более близкие неприятности?
— Намекал!
Майк Маллиган заволновался. В этой области он чувствовал себя увереннее.
— Повсюду в провинции волнения и неудовольствия — люди говорят, что ты пренебрегаешь обязанностями кади.
— Аит Абузеба задолжали дань за две полные луны, — решился вмешаться бин-Брахим.
— И Аит бу-Амран, — добавил Воленс Липарри.
— И Хамед бу-Муса!
— И Аит Байрук!
Теперь все говорили сразу.
— Надо бы тебе показаться им! — предложил Ахмар.
— На это понадобятся месяцы, нет у нас столько времени.
Дик невесело усмехнулся, увидев на лицах друзей тень разочарования.
— Но есть другой, более быстрый способ разобраться с ними со всеми одновременно! С теми силами, которые находятся под нашим командованием, мы можем выйти с полдюжиной маневренных армий, и еще достаточно сил останется для защиты города на случай нападения. Воленс, ты возьмешь на себя Илидж и Аит бу-Амран. Оуэн Конвей управится с Тизнитом и Аит Абузеба. Здесь можно объединить силы. Була Никко может напасть на Акка и Татта и поставить на колени Аит Байрук.
Остаток дня он провел, составляя диспозиции и набрасывая планы стремительных вылазок. Суждения его были здравыми и безошибочными, что поднимало боевой дух у всех — кроме Майка Маллигана. К данному моменту рыжебородый убедился, что Дик превосходит его как командир, что это послано ему в наказание, и к концу дня окончательно впал в тоску, столь характерную для ирландцев.
В Таруданте Дик провел три дня и три ночи — не больше. Но каждый из этих дней показался ему вечностью — вечностью, полной опасности. Его переполняли дурные предчувствия, он словно улавливал в воздухе веяния приближающихся бедствий и отчаянно боялся, что удар по Агадиру будет ударом и по Эжени, и потому трудился как безумный, торопясь закончить свои диспозиции, назначить командиров и оставить подробные указания заместителям в Таруданте.
Большую часть времени Дик проводил за работой, но несколько часов все же принадлежали семье; и впервые за все эти годы он почувствовал к домашним некоторое охлаждение. Вспоминая спор с Эжени и теории, которые сам выдвигал, Дик старался подавить и сгладить отчуждение, но это ему не очень удавалось. Невозможно было отделаться от чувства, что, если бы не семья и не узы, связывающие его с нею, он мог бы умчаться с Эжени в любое доступное для него безопасное место. Однако семья неотступно была при нем, воздвигая невидимую, но непреодолимую стену между ним и Эжени.
Дети были еще слишком малы, чтобы почувствовать перемены в настроении отца, разве что он стал несколько ворчливее, но женщины не могли не заметить этого. Он по-прежнему считал своим долгом приходить к ним, и быть для каждой мужем и повелителем, но его не покидало чувство, ранее незнакомое, что он всего лишь жеребец-производитель, обслуживающий на пастбище стадо кобыл! Дик был прямо-таки одержим такой мыслью, и ни он, ни его женщины не получали никакого удовольствия от близости. Но лишь Азиза решилась заговорить об этом.
В последнюю ночь его пребывания в Таруданте Дик снова пришел к ней, поскольку Азизу он посещал первой и последней. Чувствуя себя чудовищно усталым, — в тот день он своротил гору неотложных дел — он тяжело опустился на роскошное широкое ложе и с облегчением вздохнул, предвкушая отдых. Жена прилегла рядом с ним почти робко, что вообще было не в ее привычках.
— Ты очень устал, господин мой Хасан! — прошептала она ласково.
— Аллах знает, — буркнул он.
— Ты обеспокоен в душе, муж мой?
Он не ответил.
— Это из-за женщины-франги в Агадире, которая приворожила тебя?
Он остро взглянул на нее, приподнявшись на локтях.
— Откуда ты знаешь о ней? — спросил он сердито.