Скверная жена, работник средний,
И — один из множества — поэт,
Что давно не хожено к обедне,
И что денег не было и нет.
Что давно пора остепениться:
О семье подумать, о душе,
Подкормить в горсти своей синицу,
Плавно сбавить темп на вираже.
И спокойно прозревать сквозь осень,
Словно бы сквозь чёткую канву,
Самую прекрасную из вёсен,
До которой я не доживу.
«Вьётся в тамбуре дым, разговоров дорожных отрава…»
Вьётся в тамбуре дым, разговоров дорожных отрава
Растворяется в нём и вдыхается странно — легко.
Нет, вы не помешаете мне, мой попутчик лукавый…
Да, конечно, — домой… Далеко, ещё как далеко!..
Отчего я курю? — Не сорваться с крючка у привычки.
Почему я пишу? — Ах, сама я в потёмках бреду:
Не подходят ключи, и ломаются напрочь отмычки,
Выбьешь дверь — и с рассудка сорвёшься на полном ходу.
Растворяется сахар в стакане крепчайшего чая,
Растворяется память в мелькании дней и забот…
Да, скучают и ждут, с нетерпением ждут и встречают.
Да, конечно, — везёт… Очень тряско, и всё же, — везёт.
Мир, конечно же, тесен. А мы, оставаясь чужими,
Распростимся и вряд ли ещё раз увидимся в нём.
Но когда-нибудь я чиркну спичкой и высвечу имя,
И мелькание станций, и тени за мокрым окном.
И покажется мне, что не сказано было так много.
Но насмешливый ветер подхватит крутящийся хлам…
Улыбнитесь, попутчик. Под нами грохочет дорога,
И сжимается время, разрубленное пополам.
«К возрасту „икс“ грубее становится внешность…»
Н. Мазаяну
К возрасту «икс» грубее становится внешность,
Хуже — характер и явно слабее — здоровье.
Время же чуть ускоряется, и неизбежность
Смотрит из зеркала, строго нахмурив брови.
К возрасту «икс» друзья появляются реже,
Если ж звонят, то конкретно и чётко — по делу.
И оттого, что из тьмы голоса их — всё те же,
Зябко душе, даже если комфортно телу.
Словно бы слышишь невнятно — назойливый лепет:
«Ты так свободен, что уж никого не неволишь…»
Кто это, кто это шепчет и волосы треплет?
Думаешь — ветер. А это — сквозняк. Всего лишь.
«От шофёрского горького мата…»
От шофёрского горького мата
На стоянке маршрутных такси
Странно зябко. Ты в мире покатом
Снисхожденья себе не проси.
Не проси. Я вгляделась в их лица
И в заплечную тяжкую тьму,
И забыла, как нужно молиться,
И забыла — зачем и кому.
Словно бы совершенно случайно,
Задержавшись на краешке льда,
Чья-то невыносимая тайна
Стала тайной моей — навсегда.
«Я хочу купить розу…»
Я хочу купить розу.
Хочу купить розу,
Как будто желаю дать шанс
Больному рабу —
Просто шанс умереть на свободе.
Хочу купить розу,
Но каждый раз что-то не так:
Не то что нет денег,
Не то чтоб последние деньги,
Но просто есть множество
Необходимых вещей.
Так много вещей.
И снова цветок остаётся
У смуглых лукавых торговцев
За пыльным стеклом.
А я ухожу,
Продвигаясь всё дальше и дальше,
В то время, когда
Я и впрямь на последние деньги
Куплю себе розу.
«Я, скорее всего, просто-напросто недоустала…»
Я, скорее всего, просто-напросто недоустала
Для того, чтобы рухнуть без рифм и без мыслей в кровать —
Что ж, сиди и следи, как полуночи тонкое жало
Слепо шарит в груди и не может до сердца достать.
Как в пугливой тиши, набухая, срываются звуки —
Это просто за стенкой стучит водяной метроном.
Как пульсирует свет ночника от густеющей муки,
Как струится сквозняк, как беснуется снег за окном.