— Дэвид, подожди!
— Я ухожу отсюда, Энни.
— Что это было? Как ты мог узнать его? «Физикус»? Литва? Как ты мог знать его по старому советскому научно-исследовательскому центру?
Они вернулись к штабной машине. Люгер долго молчал, пока они не проехали главные ворота базы Неллис.
— Энни… Энни, я был в «Физикусе». Много лет назад. Господи… Я не могу рассказать тебе.
— Не можешь рассказать мне? Ты был в сверхсекретном советском научно-исследовательском центре и не можешь рассказать мне, как ты там оказался? — Недоверчиво спросила Энни. — Дэвид, ты не можешь держать это в секрете, это уже между нами. Для тебя это, наверное, что-то глубоко личное, тяжелое, даже… даже…
— Психологически? Эмоционально тяжело? — Сказал Дэвид. — Энни, все глубже, гораздо глубже. Но пока я не могу тебе рассказать. Я сожалею, что втянул тебя во все это.
— Ты втянул меня в это, потому что теперь мы разделяем все, Дэйв, — сказала она. — Мы вместе. Это больше не ты и не я, это теперь мы. Ты попросил меня пойти с тобой, потому что решил, что тебе нужна поддержка. И я пошла с тобой. Скажи, чем я могу помочь тебе? Разреши мне помочь. — Она остановилась, а затем спросила. — Это имеет отношение к памятнику «Мегафортрессу» в секретном ангаре? К операции в Кавазне? Твои карты и твоя летная куртку с пятнами крови? То, что генерал Маклэнэхан рассказывал о тебе?
— Я не могу, Энни, — это было все, что смог выдавить из себя Люгер. — Прости… Прости, но я не могу.
— Не можешь? Или не хочешь?
Он не ответил и за остальной вечер ни проронил ни слова. Потом он молча провел ее до квартиры. Она поцеловала его в щеку и пожала руку на прощание.
Штаб-квартира НИФ «Метеор аэрокосмос», авиабаза в Жуковском, Москва, Российская Федерация, на следующее утро
— Спасибо, что пришли, товарищ Казаков, — сказал Петр Фурсенко, протягивая руку. — Добро пожаловать на наш объект.
Павел Казаков прибыл на объект «Метеор Аэрокосмос» поздним вечером, когда сотрудники уже разошлись по домам, а обслуживающий персонал завода и административного центра тоже закончил свою работу. Его сопровождали двое помощников и трое охранников, все в пальто из нерпы. Когда они прошли металлодетекторы, установленные в дверях заднего входа в административное здание, Фурсенко понял, что все они были вооружены. Сам Казаков был одет небрежно, словно вышел на прогулку вокруг дома — его можно было принять за одного из инженеров завода или менеджера среднего звена, допоздна задержавшегося в офисе.
— Итак, что здесь настолько важного, что вы просили меня прийти в такое время, eenzhenyer? — Спросил Казаков. Его голос был ровным, но на самом деле он маялся от нетерпения.
— Я очень много и долго думал о том, о чем мы говорили тогда, при встрече, товарищ, — сказал Фурсенко. — Кто-то должен наказать уродов, убивших вашего отца и моего сына в Призрене.
Казаков осмотрел ангар, в который они вошли. Огромное помещение площадью 3 700 квадратных метров со сводом, высотой пятнадцать метров, находилось в безупречном состоянии, было чистым, хорошо освещенным, свежеокрашенным и совершенно пустым. Молодой финансист был явно разочарован, в нем явно начал нарастать гнев. — Этим, доктор? — Спросил Казаков? — И как же? Намерены пригласить их всех сюда на волейбол?
— Раздавить их, — сказал Фурсенко. — Уничтожить, так же, как они убили членов наших семей — быстро, тихо, в одну ночь.
— Но чем, доктор? Я вижу только ведро и швабру в углу, и лампу на столе охранника. Или по вашему приказу они превращаются в оружие?
— Вот этим, товарищ, — с гордостью сказал Фурсенко. Он подошел к задней стене ангара. Она, фактически, представляла собой еще одни ворота, разделявшие ангар на полузащищенную и полностью защищенную части. Он провел по считывателю картой доступа, ввел код и нажал кнопку, открывая внутренние ворота.
То, что находилось внутри, заставило Павла Казакова задержать дыхание от удивления.
По правде говоря, увидеть его было не так просто, настолько этот самолет был тонок. Размах крыльев достигал сорока трех метров, но фюзеляж и крылья были настолько тонкими, что, казалось, колыхались в воздухе. Крылья имели обратный угол стреловидности — то есть их законцовки были направлены к носу самолета. От них же начинался изящный тонкий хвост. Сопла четырех турбореактивных двигателей с форсажными камерами были такими же тонкими и плоскими, как весь самолет. Не было никаких вертикальных плоскостей — на хвосте просто не было никаких видимых рулей направления.