В волнах колыхалась туша речного спрута, из которого торчал добрый десяток окованных медью дротиков, выпущенных из копьеметательных машин. Коня терзали норки. В темных волнах мелькали розовые пасти и слабо светящиеся ошейники речных шпионов.
«Шагр никогда не позволил бы своим боевым пловцам кормиться дьявол разберет чем. Шепелявый колдун был зануда и интриган, но свое дело знал. Лучшего дрессировщика Зеленому Кругу будет не сыскать. Таких специалистов воспитывают десятилетиями», — подумал Артив. О судьбе Шагра, Карка и С’муги ему сообщил на сеансе связи капитан Юлл, недавно назначенный комендантом мертвой Балки. Судьба колдунов совершенно не взволновала командора. Ко всем троим он относился без всякой симпатии.
«Юлл, морская крыса, наверняка связался со мной, чтобы убедиться, что командор Артив с треском провалил операцию, посадил галеры на мель, позволил флоридянам спалить баркасы и десантные баржи. Он решительно не верил, что я, сухопутный офицер, справлюсь с десантной операцией. Но даже он вынужден был поздравить меня с победой. Все идет не так уж и плохо!»
Командор проводил взглядом труп последнего речного спрута, вокруг которого неистовствовали норки, зевнул и поплелся к палубе. Сняв с головы свой знаменитый шлем, украшенный черными крыльями летучей мыши, он улегся на грубый матрас, набитый сеном, накрылся плащом и провалился в глубокий сон.
Ночь увлекла разум военачальника Нечистого в далекое прошлое, когда его имя люди еще не произносили с проклятьями, делая при этом знаки, долженствующие отгонять демонов.
…Вот Артив стоит перед массивным зеркалом в потемневшей от времени деревянной оправе в стиле моды предыдущего королевского дома.
Сквозь синеватую дымку микроскопических пылинок на стекле на него смотрит молодой придворный повеса, болван, полный энергии и бьющей через край силы. На нем ослепительно-белая рубашка с широким отложным воротником, застегнутая маленькими пуговицами из речного жемчуга, рукава которой, снабженные широкими разрезами, раздуваются парусами. На плечах ладно сидит камзол из тончайшей замши, украшенный алым кружевом и серебряными пуговицами, золотыми кистями и пестрым шитьем на обшлагах.
По сравнению с грубо простеганной стальной нитью подкольчужной рубахой или кожаным колетом, кафтан казался невесомым. Щегольский тонкий пояс с массивной медной пряжкой и серебряным охвостьем. На нем — не привычная тяжесть меча, а длинная тонкая шпага с эфесом, усыпанным каменьями, положенная по этикету. Голову Артива украшает алый бархатный берет, к которому точно над левой бровью длинной золотой булавкой приколот клочок желтой ленты с еле заметной монограммой. Это лента из ее волос.
Артив помнит, что подхватил ее с холодного каменного пола танцевальной залы на балу, а за право носить находку на берете трижды дрался на дуэли. Одного противника, какого-то тощего маркиза с побережья, убил. Другого, кажется, это был сын главного ловчего королевства, искалечил на всю жизнь. Третий противник неожиданно занемог и прислал секундантов с извинениями, а также великолепного хоппера под роскошным седлом в придачу.
Молодое лицо практически без шрамов, аккуратно подстриженная бородка, воинственно топорщащиеся усы, горящие глаза еще не уставшие от красок мира.
Отражение в зеркале щелкнуло каблуками и изящным движением сместив шпагу, развернулось спиной к антикварной древности.
Артив двинулся по узкому коридору родового гнезда, увешанного битыми молью гобеленами, старинными портретами и ржавыми доспехами, в сторону доносящейся музыки. На самом деле галерея обязана была привести его в кордегардию, где обычно скучали за игрой в кости и кислым деревенским вином пара-тройка стражников, но во снах свои законы. Музыка и звуки веселья надвинулись, а стены коридора, напротив, раздались в стороны. Исчезли расписной потолок и мозаичный пол, а в лицо Артиву ударил яркий свет сотен свечей и десятков факелов.
Он очутился в пиршественном зале королевского охотничьего замка, что на лесистом востоке Д’Алви, облюбованного молодой принцессой. Здесь, вдали от именитых зануд и стареющих матрон веселилась молодежь голубых кровей. Только тут консервативные фигуры классических бальных танцев сменяли вычурные позы и разнузданный ритм плясок, за одно созерцание которых в каком-нибудь Чизпеке или Каллине можно было запросто очутиться за решеткой, а то и в лапах весьма умелых костоломов. Здесь носили рискованные наряды и рассказывали сомнительные анекдоты о вельможных особах из столицы, тут молодежь обсуждала не войны прошлого, а баталии будущего.