– Работаешь на Бирднота или уходишь! – стоял на своем я.
– Господин, я не могу на него работать, – возразила она. – Он такой жирный и противный!
– Шлюха, выбор за тобой, – отрезал я и с трудом оторвал взгляд от этих полных красивых грудей и невысокой фигуры, одновременно стройной и пышной.
Она знала, что смущает меня, и явно забавлялась этим.
– Почему Бирднот? – осведомилась Мус.
– Он не позволит причинить тебе вред! Ты будешь ублажать того, кого он тебе скажет.
– В том числе и его, – пожаловалась она. – Такая мерзость! Это все равно что лечь под разжиревшего хряка.
По телу у нее пробежала дрожь.
– Если не работаешь в «Чибисе» – покидаешь Сестер, – еще жестче заявил я, не поддавшись на преувеличенно выраженное ею отвращение. – Мне без разницы, куда ты пойдешь, но здесь тебя не будет.
– Хорошо, мой господин, – покорно изрекла она, потом глянула на Эдит. – Можно мне одеться?
– Одевайся, – буркнул я. – Ситрик!
– Господин?
– Стереги ее до утра. Запри в одном из амбаров и проследи, чтобы поутру она ушла по южной дороге.
– Господин, в Пасху никто не путешествует, – нервно заметил Ситрик.
– Значит, пусть сидит тихо, пока кто-нибудь не отправится на юг! И тогда выстави ее вон и убедись, чтобы она не вернулась.
– Да, господин.
– И завтра же, – продолжил я, повернувшись к Утреду, – ты снесешь все эти сараи.
– Хорошо, отец.
– А если ты вернешься, – я снова посмотрел на девушку, – я тебе кожу со спины так спущу, что ребра покажутся. Поняла?
– Поняла, мой господин, – отозвалась девчонка с грустью, потом улыбнулась Ситрику, своему тюремщику, и нырнула в прогал между двумя кипами сена. Там валялась ее беспорядочно сброшенная одежда, и Мус опустилась на четвереньки, собирая ее. – Я только оденусь, – бормотала она, – и не причиню вам никаких неприятностей, обещаю!
С этими словами чертовка ринулась вдруг вперед и прошмыгнула в нору в задней стене сарая. Из дыры высунулась изящная ручка и ухватила то ли платье, то ли плащ и была такова.
– Догнать! – заорал я.
Она юркнула в свою мышиную норку, бросив у фонаря кучку монет и резаного серебра. Я наклонился, но обнаружил, что через дыру мне не пролезть – слишком мала, – поэтому выбежал в переулок. Прохода за сарай не было, и, пока мы обогнули соседний дом, ее давно след простыл. Я постоял у входа в переулок, глядя на пустынную боковую улочку, и выругался с досады.
– Кто-то должен знать, где живет эта сучка, – буркнул я.
– Когда имеешь дело с мышью, нужен кот, – заметил мой сын.
Я крякнул. Ну, подумалось мне, я хотя бы припугнул девчонку, и, быть может, она утихомирится. Почему ей больше по нраву мои люди, чем воины Этельфлэд? Мои не чище и не богаче. Напрашивалась мысль, что она просто любит устраивать заварухи и ей нравится, когда мужчины дерутся из-за нее.
– Завтра снесешь сараи, – напомнил я сыну. – И разыщи эту сучку. Найди и запри.
Мы с Эдит пошли домой.
– Она красивая, – уныло промолвила Эдит.
– С такой-то отметиной на лбу? – возразил я в тщетной попытке изобразить несогласие.
– Красивая, – не сдавалась Эдит.
– Как и ты, – сказал я – и не солгал.
Комплимент заставил ее улыбнуться, хотя улыбка вышла покорной, даже с оттенком печали.
– Сколько ей: шестнадцать или семнадцать? Когда найдешь, выдай ее замуж.
– Кто ж возьмет такую шлюху? – свирепо спросил я, подумав, что на самом деле хотел бы уложить эту потаскушку в постель и хорошенько перепахать ее спелое аккуратное тело.
– Быть может, муж укротит ее, – предположила Эдит.
– А быть может, мне жениться на тебе? – вырвалось у меня.
Эдит остановилась и посмотрела на меня. Мы как раз проходили мимо большой церкви, где шло пасхальное бдение, и отблеск свечей падал из открытой двери, оттеняя лицо Эдит и заставляя блестеть бегущие по щекам слезы. Она протянула руки, ухватилась за нащечники моего шлема, приподнялась на носки и поцеловала меня.
Боги, в каких дураков превращают нас женщины!
Я всегда любил затеять нечто особенное в праздник Эостры: нанимал жонглеров, музыкантов и акробатов, но появление Рагналла за несколько дней до праздника отпугнуло подобный народ от Сестера. Тот же страх стал причиной отказа многих гостей от приезда на церемонию возведения Леофстана на престол, тем не менее церковь Святого Петра была переполнена.
Возведение на престол? Кем вообразили себя эти люди под густо затянутом облаками небом? На престолах сидят короли. Этельфлэд полагался престол, и иногда она пользовалась троном покойного мужа в Глевекестре. Я в качестве господина вершу правосудие с престола: не потому что королевской крови – я олицетворяю собой власть государя. Но епископ? С какой стати сажать на трон какого-нибудь проныру-епископа? Престол епископа Вульфхерда был больше, чем у короля Эдуарда: кресло с высокой спинкой, украшенное резными изображениями никчемных святых и трубящих ангелов. Однажды я спросил у этого придурка, зачем его тощей заднице такое большое седалище, и он ответил мне, что является Божьим наместником в Херефорде.