Встаем мы рано, готовим простой завтрак и едем под пронизывающим ветром в сторону трех далеких холмов. Впрочем, этим утром перспектива изменяется быстро: внезапно холмы становятся намного ближе, а потом оказывается, что они уже нависают над нами, и Охотник, преисполнившись возбуждения, ведет нас к проходу между самым южным холмом и его соседом.
— Я чувствую его прямо за холмом! — восклицает он. Для Охотника чувство, которое он называет направленностью, подобно компасу, указывающему, где находятся враги. — Идем! Сюда! Скорее! Скорее!
Не то чтобы на этот раз он ведет нас неверно. На дальнем склоне самого южного холма кто-то соорудил небольшой сарайчик из переплетенных ветвей, с односкатной крышей, крытой грудой травы — непростое сооружение для здешних скупых мест. Мы берем оружие на изготовку, окружаем навес, и Сержант, подойдя к сарайчику, произносит:
— Эй, ты! А ну выходи! С поднятыми руками!
Изнутри слышится какой-то шорох. Пару секунд спустя из сарайчика появляется человек. У него классический облик врага: короткое, коренастое тело, землистое, восковое лицо с крупными чертами, выступающими скулами и холодными голубыми глазами. При виде этих глаз я ощущаю непроизвольную вспышку гнева, даже ненависти, поскольку мы, обитатели империи, — кареглазые, и я много лет приучал себя не испытывать ничего, кроме враждебности, по отношению к тем, у кого глаза голубые. Но в этих глазах угрозы нет. Судя по всему, этот человек спал, и, выходя из своею сарайчика, он все еще не одолел до конца дорогу из мира снов к бодрствованию — он моргает и трясет головой. Еще он дрожит. Он один, а нас — четверо, и у нас оружие в руках, а он безоружен и захвачен врасплох. Неважный способ начать день. Я с удивлением осознаю, что мой гнев сменяется чем-то наподобие жалости. Чужаку дается мало времени на то, чтобы постичь серьезность ситуации.
— Ублюдок! — бросает Сержант и делает три шага вперед. Он быстро всаживает нож в живот мужчине, выдергивает, бьет еще и еще. Голубые глаза потрясенно расширяются. Я и сам потрясен, хотя и иначе, и лишь изумленно ахаю при виде этого внезапного жестокого нападения. Раненый шатается, схватившись за живот, словно бы пытаясь удержать хлынувшую кровь, делает три-четыре нетвердых шага и падает, словно бы сложившись вовнутрь. Дергается пару раз и затихает, уткнувшись лицом в землю. Сержант пинком распахивает дверь сарайчика и заглядывает внутрь.
— Гляньте, нет ли там чего полезного, — велит он нам.
— Почему ты убил его так быстро? — все еще не оправившись от изумления, спрашиваю я.
— Мы пришли сюда, чтобы убить его.
— Возможно. Но он был безоружен. Может быть, он сдался бы без сопротивления.
— Мы пришли сюда, чтобы убить его, — повторяет Сержант.
— Мы могли бы по крайней мере сперва допросить его. Это же обычная процедура. Возможно, где-нибудь неподалеку есть другие его соплеменники.
— Если бы их тут было больше, — пренебрежительно бросает Сержант, — Охотник нам об этом сказал бы, не так ли? А, Топограф?
Мне есть еще что сказать насчет того, что было бы полезно или хотя бы интересно выяснить, зачем этот человек отправился в такое рискованное странствие на край нашей территории. Но продолжать дискуссию не имеет смысла. Сержант слишком глуп, чтобы прислушаться к моим словам, а этот человек все равно уже мертв. Мы разносим сарайчик вдребезги и обыскиваем его. Там нет особенного: немного инструментов и оружия, оттиснутый из меди религиозный символ, почитаемый нашими врагами, портрет плосколицей голубоглазой женщины — полагаю, жены или матери врага. Все это как-то мало походит на снаряжение лазутчика. Даже для такого старого солдата, как я, все это выглядит очень печально. Он был таким же человеком, как и мы, хоть и приходился нам врагом, и он умер вдали от дома. Да, нашей задачей издавна было убивать этих людей прежде, чем они смогут убить нас. Несомненно, я и сам убил немало. Но умирать в бою — это одно, а быть зарезанным, как свинья, даже не успев толком проснуться, — это совсем другое. Особенно если единственной твоей целью было сдаться. Потому как зачем бы еще этот одинокий и, вероятно, отчаявшийся человек пересек безжалостную пустыню, если не за тем, чтобы добраться до форта и сдаться нам? Наверное, с возрастом я стал мягче. Сержант прав: нашим заданием было убить этого человека. Капитан отдал нам предельно четкий приказ. Притащить врага с собой в планы не входило вообще. Мы не можем держать в форте пленных. У нас едва хватает еды для нас самих, да и сторожить его было бы проблематично. Этот человек должен был умереть. Он был обречен с того самого момента, как рискнул вступить на территорию, граничащую с фортом. Возможно, он был одинок или отчаялся, он страдал, пересекая эту ужасную пустыню и, возможно, надеялся обрести прибежище в нашем форте, и у него была жена или, быть может, мать, которую он любил, — и все это не имело значения. Для меня не новость, что наши враги — точно такие же человеческие существа, как и мы, не считая различий в цвете глаз и кожи. И тем не менее они — наши враги. Они давным-давно развязали войну против нас, и до того дня, когда они откажутся от мечты уничтожить то, что мы, империя, возвели для себя, долг таких, как я, — убивать таких, как он. Сержант не проявил ни доброты, ни кротости. Но на самом деле в убийстве и нету ничего доброго или кроткого.