— Видимо, мы не сможем держать беспилотники настолько близко к ним, как планировалось, — сказал Харах своим командирам батальонов. — Пускайте разведчиков. И вели те им смотреть в оба!
Выслушав подтверждения того, что приказы поняты, полковник стал наблюдать, как значки, отмечающие его войска, смыкаются вокруг темной зоны с расплывчатыми краями точнее, беспилотники теперь не могли определить местонахождение человеков.
«Может, мы их и не видим отчетливо, — с гневом подумал Харах, — но даже если и так, им не особо осталось, куда деваться!»
Бачевски был очень рад тому, что тяжелый труд закалил беженцев с равнин. Им удавалось не отставать от местных жителей, а без этого они ничего не смогли бы сделать вообще. Несколько детей помладше начали слабеть, конечно, и у Бачевски заныло сердце от того, что от них требовали так много и так безжалостно. Но дети постарше держались наравне со взрослыми, а взрослых было достаточно, чтобы нести малышей по очереди.
Незаживающая рана, оставшаяся в сердце у Бачевски после гибели Шаньи и Ивонны, требовала подхватить кого-нибудь из этих крохотных человечков и уносить чужого ребенка в безопасное место, куда он не смог укрыть собственных детей.
Но у него были свои обязанности, и мастер-сержант переключил внимание на них.
Бачевски остановился рядом с узкой тропкой, тяжело дыша и глядя, как мимо спешат последние беженцы. Следом прошло тыловое охранение, а потом разведчики, выполнявшие роль слухачей. В их числе был Роберт Цзу.
— Все... очень похоже на то... как вы с Мирчей рассчитали... старшой, — выдохнул рядовой. Он умолк на мгновение, восстанавливая дыхание, потом резко кивнул. — Они поднимаются по противопожарным просекам с обеих сторон от хребта. Думаю, они уже одолели полпути.
— Хорошо, — отозвался Бачевски.
— Фаркалаш!
Услышав столь ужасное ругательство, водитель полковничьего гравиплана оглянулся, но рычание оскалившего клыки Хараха заставило его поспешно повернуться обратно к пульту управления. Полковник пожалел, что не в состоянии с такой же легкостью избавиться от этих Дайнтхаром проклятых человеков!
«Не надо было мне посылать эти машины так близко к ним! — сказал себе полковник сквозь вскипевшую ярость. — Следовало уже давно отправить пехоту идти пешком! Конечно, человеки не хуже меня понимали, что здесь очень мало путей, которыми могут пройти машины!»
Харах рыкнул — но он понимал, почему совершил эту ошибку. Человеки двигались быстрее, чем, как он полагал, они были способны, и Харах хотел воспользоваться преимуществом в скорости, которые давали ему машины. И именно поэтому человеки уничтожили еще шесть гравипланов и одиннадцать колесных бронетранспортеров... не говоря уже о сотне с лишним солдат, находившихся в транспортерах.
«И неизвестно, сколько еще сюрпризов они заготовили на всех местах, достаточно широких для прохода машин!»
— Пехоте выйти из машин, — ровным тоном произнес полковник по внутренней связи. — Разведывательное построение. Машинам оставаться на месте, пока саперы не проверят дорогу на предмет взрывчатки.
Бачевски разочарованно скривился. Судя по дыму, поднимающемуся над лесом, он вывел из строя по крайней мере несколько машин чужаков. К несчастью, он не знал, сколько именно.
«Ну да сколько бы их ни оказалось, они теперь поймут намек и двинутся от этого места пешком... если они только не полные и законченные идиоты. А я почему-то сомневаюсь, что они идиоты. Черт побери».
Ну, по крайней мере, он замедлил их продвижение. Значит, это даст мирным жителям немного времени, чтобы перевести дух. А теперь пора выиграть для них еще немного.
Харах прижал уши к голове, но, по крайней мере, на этот раз это не было неожиданностью. Залп стрелкового оружия из-за деревьев был неизбежен с того самого момента, как он приказал своей пехоте покинуть машины.
Автоматы грохотали, и Бачевски от души пожалел, что им пришлось избавиться от всех раций. Его люди знали эту местность досконально, знали все наилучшие позиции для обороны, но шонгайрийцы обладали более мощным оружием поддержки, да и средства связи у них были гораздо лучше. И, добавляя к ущербу оскорбление, некоторые их пехотинцы пользовались захваченными ракетами и гранатометами, чтобы усилить собственную огневую мощь.
От мастер-сержанта не ускользнула горькая ирония сложившейся ситуации. На этот раз его отряд находился на коротком конце «асимметричных боевых действий», и было это тошно до не могу. С другой стороны, Бачевски на собственном горьком опыте знал, насколько эффективны могут быть партизаны в подобной местности.
Когда Харах просмотрел последние дополнения к местонахождению цели, в его рычании к досаде добавилось удовлетворение.
Продвижение шло куда медленнее, чем он рассчитывал, и утро перетекло во вторую половину дня, но, похоже, у человеков наконец закончились ракеты. Это означало, что он может подогнать свои беспилотники достаточно близко, чтобы стало видно, что за чертовщина происходит, и его темп наступления начал возрастать.
И это было чертовски хорошо, поскольку он уже потерял двадцать процентов своих войск.
«Ну что ж, может, потери и велики, но их я тоже заставил заплатить!» — сурово подумал Харах. Оценка потерь противника в реальном времени была, как известно, весьма недостоверной, но даже по самым пессимистическим оценкам полковника, человеки потеряли к нынешнему моменту свыше сорока бойцов.
Это были хорошие новости. Плохие новости заключались в том, что человеки, похоже, были на удивление хорошо обеспечены оружием пехоты, а командир их дрался не менее умно, чем любой другой людь, о котором Хараху доводилось слышать. Шонгайрийцы значительно превосходили его в живой и огневой силе, но он очень успешно огрызался. На самом деле потери Хараха, невзирая на гравипланы и минометы, были самое меньшее в шесть-семь раз больше, чем у человеков. Кроме того, этот командир превосходно знал местность и безжалостно использовал свое превосходство, и пехота Хараха столько раз напарывалась на спрятанную взрывчатку, что всякий на их месте начал бы осторожничать.
«Во что бы мы ни сунули нос, — подумал полковник, — это что угодно, но только не обычная группа сельских жителей. Кто-то потратил массу времени на рекогносцировку этих треклятых гор. Они дерутся на позициях, которые были заранее выбраны для обстрела. И эта взрывчатка... кто-то чертовски тщательно выбрал места, где ее заложить. Кто бы это ни был, он знал, что делает, и явно не один месяц готовил позиции».
Полковник невольно на миг ощутил уважение к своему человековскому оппоненту. Не то чтобы это в конечном итоге что-то меняло. Съемка с беспилотников была все еще куда менее подробной, чем хотелось бы полковнику, но ясно было, что убегающие сельчане в конечном итоге идут в тупик.
Бачевски начал приходить в отчаяние.
Утром, вначале, у него было сто солдат и сто пятьдесят ополченцев из числа местных жителей. Мастер-сержант знал, что каждый командир в подобном бою склонен переоценивать свои потери, но он сильно бы удивился, если не потерял к нынешнему моменту самое меньшее четверть своих людей.
Это уже само по себе было достаточно скверно, но худшее было впереди.
Позиция «Бастонь» никогда не была рассчитана па то, чтобы выдержать полномасштабную атаку шонгайрийцев. Она на самом деле задумывалась как место отступления и случае нападения людей, охотящихся за сделанными на зиму запасами сельчан. Это означало, что «Бастонь», невзирая на название, была всего лишь укрепленным складом, а не какой-нибудь там последней цитаделью. Мастер-сержант подготовил ее оборону насколько мог, поему и в голову никогда бы не пришло пытаться удержать ее в схватке с сотнями шонгайрийских пехотинцев, пользующихся поддержкой танков и минометов.
«Хватит пинать себя! — прорычал внутренний голос. Строить укрепления, которые ты мог бы удерживать при подобном нападении, никогда не имело смысла. Ну продержался бы ты сколько-то, и дальше что? Они в конечном итоге просто обрушили бы тебе на голову чертов кинетический удар, только и всего».