— Погоди-ка! — прервал рассказ атаман. — Сколько, говоришь, людишек у него в юрте было?
Переводчик задал вопрос, и туземец начал называть имена. Атаман слушал и загибал пальцы. Закончив счёт, он вопросительно уставился на сотника:
— А Митяй что сказал?
— Вроде как четверо, — пожал плечами казак. — Надо других поспрошать.
Участников экспедиции за «языком» стали по одному вызывать в палатку и выяснять подробности расправы над жителями встреченной «юрты». Кирилл не сразу сообразил, что именно обеспокоило высокое начальство. Оказалось, что пленник назвал шестерых, а убили служилые только четверых — это не есть хорошо. Вывод же атаман сделал неожиданный:
— Спешить надо!
— Надо, однако, — согласились остальные начальники.
— Завтра и двинем, так?
— Так! Истинно — так!
— Вот и порешили, — кивнул главный и обратился к писарю: — Андрюха, ты что там накарябал? Проговори нам по-быстрому да сходи людям прочитай.
— Сей момент, Степан Никифорыч, сей момент! — засуетился писарь. — Значится, так: «Ска-ска по расспросу иноземского мужика Анкулата, что быть есть из улуса новитагова. Мужик сей взят был с боем великим государя нашего служилыми людьми»... Имена опосля пропишу. Раны аль увечья какие указывать?
— Чёрта им лысого, а не раны! — озлился атаман. — Двух нехристей упустили — весь улус теперь взбаламутят! Дальше читай!
— «...Тот мужик Анкулат на расспросе показал, что ясаку они с родом своим не платят, аманатов не дают и государевых милостей знать не желают. Людей же служилых всякий раз побивают, когда и до смерти, а живот их себе имают. Того пуще ходят они с улусом своим войной на государевых ясачных людишек. Людишкам тем ясаку платить не велят, а кого и побивают до смерти, детишек и жёнок в полон уводят. От бесчинств тех ясачный народец по реке...» Как река-то сия называется? Ладно, опосля впишу, «...по реке проживающий в великую скудость пришёл, кто к измене, а кто и к кочевью в края незнаемые склоняется... Расспрос сей писал сын казачий Андрюшка Иванов, толмачил же коймского острогу служилый человек Кирюшка Матвеев сын. К сему он руку приложил: с моих слов записано верно...»
— Хорошо излагает, мерзавец! — одобрительно кивнул атаман. — Приятно слушать.
— Да-а, — завистливо вздохнул сотник, — грамота — дар Божий. А как сказано: «С моих слов записано верно!» Сразу видно, что у самого воеводы в писарях ходил!
— Пока не проворовался, ха-ха! — поддержал тему пятидесятник. — Давай, Кирюха, прикладывай руку да ступай восвояси. К походу готовься — завтра поутру двинем!
— Приложить?! — с тихим изумлением переспросил Кирилл и шагнул к писарю. — Я приложу!
Приличного удара кулаком — по морде чернильной крысе — не получилось, поскольку аспирант напрочь забыл о своих вывихнутых плечевых суставах. Зато сам он огрёб по полной программе. Впрочем, запомнилась ему только первая вспышка боли — били саблей в ножнах по шее.
— Ну, будет! Будет вам! — рыкнул Шишаков. — Что бы вы так нехристей пластали! Сказано ж было: на голову он слабый!
— То-то что слабый, а Андрюхе, почитай, два зуба выбил!
— Тебе его зубов жалко? О другом думай!
— Это о чём же, атаман?
— О том... Видать, убогий этот, и вправду, по-ихнему понимает. А без толмача нам нельзя...
— Неужто другого не сыщем?!
— Сыщешь ты... Знаю я толмачей этих... Придуриваются только! А этот, кажись, без обмана. Только бы Петруцкий не прознал!
— Не прознает, — заверил сотник. — Люди кругом верные!
— Ох-хо-хо... — вздохнул главный начальник: чувствовалось, что последнему утверждению он не верит совершенно.
А Кирилл лежал на утоптанной земле и безуспешно пытался восстановить дыхание. Он лежал и думал, что вот его — человека глубоко мирного — эти отморозки довели до того, что он готов отдать жизнь, чтобы придушить хоть одного из них. Потом его вязали, куда-то волокли, потом развязывали... Краем уха он слышал отголоски казачьего схода:
— Любо! Сё нам любо!
Служилые, которым было поручено присматривать за Кириллом, в медицине ничего не понимали, но знали, как не дать человеку помереть до срока. Собравшись с силами, аспирант попытался спровоцировать убийство собственной бесценной личности: начал плеваться, хрипеть гнусные (как ему казалось) ругательства в лицо мучителей и всячески их оскорблять. Толку от этого не было никакого. Утро он встретил в деревянном корыте — большом и тяжёлом, — которое гнали вверх по течению три пары гребцов. Им приходилось нелегко, хотя ветер был почти попутным и слабо надувал парус, сшитый из лоскутов всевозможных тканей.