Принял игру представитель государственной власти или нет, Кириллу он не доложил. По прибытии в крепость аспирант оказался в знакомом каземате, где после паводка на полу хлюпала вода, а старая подстилка из веток оказалась перемешанной с человеческими экскрементами, всплывшими из ямы в углу, и собачьим дерьмом, принесённым водой с улицы. Здесь же находился старый знакомый — острожный писарь-целовальник. Злорадствовать по этому поводу Кирилл не стал, а в первый же день устроил скандал: обругал матом охранника, отказался принимать пищу и грозился про всё рассказать начальству — про что именно и какому начальству, уточнить он не мог. Тем не менее его беспомощное буйство дало результат — пришли трое служилых и принялись пинать его по рёбрам, отчего учёный довольно быстро потерял сознание.
Очнулся он в другом месте — сравнительно (лишь!) более чистом и весьма густонаселённом. В низком щелястом срубе, площадью, наверное, метров пятнадцать, он оказался шестым. Кроме него здесь обитало ещё пятеро «государевых», так сказать, людей — аманатов от ясачных племён мавчувенов. Среди них был один подросток, двое мужчин неопределённого возраста и два совсем дряхлых старика. Последних почти каждый день выводили на волю — побираться на территории острога и в ближайших к нему «хуторах». До «камеры» они, впрочем, почти ничего не доносили — подаяние отбирала охрана. Можно было лишь удивляться выверенному искусству казаков-первопроходцев — заложников регулярно кормили, но ровно настолько, чтобы они не загнулись. Впрочем, бывали в их жизни и праздники — время от времени всю «камеру» выводили «пастись» за ограду острога. Причём пастись в буквальном смысле слова — щипать и есть травку. Собственно говоря, все окрестности были покрыты плотными зарослями ягодников — голубики, шикши, брусники. Однако все они близ крепости были варварски обобраны и вытоптаны ещё до наступления хоть какой-нибудь спелости — от авитаминоза, похоже, страдали не только аманаты. Тем не менее, как только на Кирилловых ногах наросла хоть какая-то кожа, он стал принимать участие в этих походах. И не переставал удивляться, до чего же вкусными могут быть просто листья и хвоя, не говоря уж про редкие, пропущенные кем-то ягодки, название которых было Кириллу неизвестно.
Осень принесла новые радости и горести. Главная радость — исчезли комары, которые с маниакальным упорством высасывали, казалось, не только кровь, но и душу, причём круглые сутки. Зато стало холодно — особенно по ночам. Никаких одеял узники не имели, так что спать пришлось прижавшись друг к другу. И это при том, что каждый отчаянно ненавидел всех остальных — результат длительного пребывания в замкнутом пространстве и хронического недоедания.
Первый осенний снежок, пролежавший всего несколько часов, произвёл целый переворот в Кирилловой душе — он понял наконец, что находится на грани. На той самой грани, за которой начинается маразм бессилия. Ещё пара недель такой жизни, и он будет ни на что не способен — в принципе.
Снег — это возможность передвигаться, это собачьи или оленьи упряжки, это замёрзшие болота и реки. Как ни парадоксально, но настоящая жизнь в Арктике возможна лишь зимой!
В честь праздника — чтобы не дать угаснуть порыву — Кирилл прокусил себе губу и глотнул крови. Это отрезвило его ещё больше. «Первым делом надо прояснить собственное состояние. Постоянная слабость и апатия имеют, скорее всего, психологическую природу. Рёбра вроде бы срослись, суставы пришли в норму, но их нужно разрабатывать. Ноги тоже в приличном состоянии, хотя ходьба радости и не доставляет. Значит...»
Сокамерники и охрана, наверное, решили, что данный узник окончательно повредился рассудком — другого объяснения его поведению они придумать не могли. Кирилл начал делать зарядку, заниматься физкультурой или чёрт его знает чем. Мавчувены хотя бы имели представление о тренировках для развития выносливости и силы, русским же всё это было в диковинку. Два-три раза в день Кирилл бесцеремонно сгонял публику в угол и на освободившемся пространстве начинал упражняться — отжиматься, приседать, прыгать на месте. Сначала напрягаться было мучительно трудно, накатывала апатия и слабость, перед глазами плыли круги, а в душе копошились сомнения — зачем всё это, для чего? Однако он нагонял в сознании злобу на самого себя и продолжал занятия. Когда и это переставало помогать, Кирилл представлял себе мясистое, налитое дурной кровью лицо атамана Шишакова — тогда наружу рвались ругательства, а боль и слабость отступали. Наверное, в такие моменты он действительно становился похож на безумного — сокамерники испуганно жались по углам.