Тотский вновь слегка улыбнулся, казалось, эта беседа его забавляет.
– Каспиан один из немногих, кто способен воздействовать на представителей своего вида. – охотно пояснил он, а затем спросил с легким недоумением: – Однако, почему «даже вампир»?
– Ну, вы типа бессмертные, сильные, все у вас сразу заживает. – попытался объяснить Сергей свою мысль.
Стас внимательно посмотрел в глаза собеседнику, словно желая что-то понять, а затем произнес:
– К твоему сведению, вопреки мифам, большинство потомственных вампиров восприимчивы к боли куда как сильнее людей.
– Да? – искренне удивился Сергей. – А почему?
– Начнем с того, – Тотский поудобнее устроился в мягком кресле, – Что наше сенсорное восприятие вообще значительно острее человеческого. Плюс потомственные вампиры, особенно чистокровные, с рождения практически не испытывают болевых ощущений. Мы иммунны ко всем видам земных вирусов, наши кости крепче, суставы и связки более эластичны, реакция в разы выше, что исключает падения и случайные травмы. За двадцать лет такой жизни можно и вовсе не узнать, значения слова боль. Люди же, напротив, с детства привыкают испытывать болевые ощущения. От кишечных газов до ревматизма, вся ваша жизнь сопряжена с болью.
– Вот, значит как… – не удержавшись, хмыкнул Донцов: – Выходит, в разведку тебя лучше не посылать.
Это замечание Тотского нисколько не смутило, достав из пачки новую сигарету, он с явным удовольствием закурил и продолжил:
– В некоторых древних кланах, учитывая эту нашу слабость, было принято с юных лет воспитывать в своих сыновьях способность стойко выносить боль, дабы они могли смело сражаться в битвах и, попав в плен, не выдать под пытками тайн своего рода. В клане Пототских, к примеру, всех мальчиков признанных полноценными уже с восьми лет начинали готовить к мучительному и кровавому обряду посвящения в орден Рыцарей Милосердия. Их отрывали от матерей и воспитывали в суровых спартанских традициях, по коим даже за малейшую провинность полагалось жестокое наказание. Лишь глава клана имел право обращать сыновей, и то, если счел бы их в итоге достойными дара бессмертия.
Сергей нахмурился, с недоверием глядя на расслабленного собеседника.
– И с тобой тоже так поступали? – не скрывая удивления, спросил он. Как не крути, но, по его мнению, Стас меньше всего походил на юношу воспитанного в спартанских традициях.
Тотский медленно затянулся, на его губах возникла задумчивая улыбка, казалось, он что-то вспоминал.
– Нет, сотрудник. Мне посчастливилось родиться на закате эпохи «Рыцарей милосердия». Моя мать – сторонница прогресса и просвещения считала кровавый орден пережитком Средневековья, она воспитала меня сама, вдали от отца и братьев, так как полагала должным.
Он вздохнул и, взглянув на свою тонкую кисть, добавил с грустной иронией:
– И хотя я ношу перстень с фамильным гербом Пототских, меня так и не признали полноправным членом отцовского клана.
– А д’ Бре? – потрясенный услышанным, Донцов не смог сдержать любопытства. – Неужели Каспиан тоже стал бы истязать сына, чтобы сделать его достойным дара бессмертия?
Стас одарил его насмешливым взглядом, вновь затянулся и ответил с ноткой снисходительности:
– Разумеется – нет, сотрудник. Каспиан, конечно, не ангел, но своих детей бережет как зеницу око. Порой, даже слишком. Вообще, у всех кланов разные традиции, и д’ Бре нашли иной способ обезопасить себя. Уже несколько веков они практически не контактируют с людьми, а роль воинов-защитников у них выполняют стражи – спасенные от гибели бывшие смертные, специально обученные и верные до гроба слуги. Клан полагается на них абсолютно во всем. Стражи берегут покой, заботятся о своих господах и скорее умрут, чем раскроют тайны Убежища.
– Теперь все понятно… – пробормотал Сергей и на минуту задумался, вспомнив множество разных событий, произошедших с ним за последнее время. Сейчас безумный крик Ника, сломавшего руку, стремление Стаса любым способом избежать боли, и даже безвольность Ксавье уже не вызывали недоумения. Единственное, что казалось ему поразительным и действительно достойным уважения это мужество Александра Пототского. Ведь, по всей видимости, испытывая жуткие мучения из-за разъедающих плоть серебряных пуль, он почти не издал ни стона, и до последнего сохранял самообладание.
Погруженный в свои мысли, Донцов едва успел докурить первую сигарету, когда в динамике селекторной связи прозвучал голос Юлии Григорьевны: