И из-за того, что он взял её кровь, она умрёт.
Он слегка пошевелился, положив подбородок на её взъерошенные волосы, мягко держа её, чтобы она не проснулась. Им надо было выбираться отсюда. Он понятия не имел, как быстро движется время, в Темноте оно шло иначе. Всё, что он знал, это то, что они должны вернуться. Он должен спасти Шеол, даже если не сможет спасти Тори.
Он понятия не имел, как долго продлится ночь здесь, в Темноте. Здесь ночь была неопределенностью, хотя когда-то он знал, как её контролировать. Он потерял эту способность, когда пал, но он всё ещё понимал это ужасное место больше, чем кто-либо поныне живущий, даже Уриэль. Уриэль, который никогда не бывал в этом месте, хотя и правил им. Он поручил это своему силовику, Пылающему Мечу.
Если бы это зависело от него, ночь могла бы длиться вечно. Но Небесные Армии нападут, независимо от того, будет он там или нет, и если он оставит Падших в одиночестве, и некому будет вести их в бой, они будут повержены. Разрушены.
Он не мог этого допустить. Он был создан для войны, и предстоящая битва была праведной. Он не мог отказаться от своего долга и чести ради девушки, свернувшейся калачиком в его объятиях. Он даже удивился, что ему этого хочется.
Но всё в ней удивляло его, особенно его реакция на неё. Она была воином, как и он, но она казалась хрупкой, лёжа в его объятиях, а он был полон потребности защитить её. Что было смешно — она могла превратить в фарш любого, кто приблизится к ней, за единственным исключением его самого. Он всё ещё восхищался дверцей холодильника, которую она оторвала. Никогда в жизни он не был так возбуждён.
Но приближался рассвет, и судьба предъявляла свои требования. Приближалась война, и он должен был возглавить её. Пора было уходить.
* * *
ОН РАЗБУДИЛ МЕНЯ НЕЖНЕЙШИМ ПОЦЕЛУЕМ В ВИСОК и, склонив губы к моему уху, прошептал:
— Нам пора идти.
И если он и испытывал какое-то нежелание, когда отстранился от меня, я этого не почувствовала.
Моё тело болело в тех местах, о существовании которых я и не подозревала. Грудь была до боли чувствительной, а бёдра всё ещё дрожали.
Почему-то у меня болели плечи и руки, а потом я вспомнила почему. В слепой ярости я сорвала дверцу холодильника с петель. И теперь вспомнив об этом, меня это и шокировало, и впечатлило одновременно. Я редко теряла самообладание и не была в такой ярости с тех пор, как узнала, что Йохан предал меня.
Я была сильнее, чем в восемнадцать. Мне было с кем бороться, и эта мысль показалась мне удивительно успокаивающей.
Михаил вернулся в комнату, голый, и я резко отвела взгляд от его талии. Он был достаточно соблазнительно красив, ангел-суккуб, и я не нуждалась в дальнейшем искушении.
— У тебя вполне достаточно времени, чтобы привести себя в порядок, — его голос был холодным и деловым, как будто мы провели ночь, играя в шашки, и робкая улыбка на моём лице умерла, не успев зародиться. — Если хочешь умыться, лучше поторопись.
Он начал натягивать одежду, собираясь как спецназовец, я не могла этого не заметить. Чёрт возьми. Он задавал тон всему дню, но я тоже могла играть.
— Дай мне пятнадцать минут, и я буду готова.
Я не хотела вставать с кровати перед ним. После прошлой ночи я думала, что мне будет вполне комфортно с обнажённой натурой, но, очевидно, я ошибалась.
— Уложись в десять, или я вытащу твою задницу голой, — сказал он.
По гроб жизни нежный любовник.
«Придурок», — подумала я, садясь и лишь слегка поморщившись, поднимая простыню.
— Тогда выйди и позволь мне подготовиться самостоятельно.
Мне следовало бы знать, что я играю с огнём. Он долго смотрел на меня, потом пересёк комнату, выдернул простыню из моих рук и подхватил меня на руки. Не обращая внимания на мои яростные удары, он занёс меня в эту зловещую розовую ванную. Он бросил меня ногами вперед в ванну, включил воду и ушёл.