Прямо подо мной, наполовину утопленная в мох, лежала туша. Метра четыре в поперечнике, бледная до полупрозрачности, бесформенная, как холодец на тарелке— о, а вот и объяснение, почему Чутье ее не засекло, она сама была как отсутствие, как дырка в букве «о». По всей ее поверхности, как прожилки мяса в холодце же, ветвились тускло светящиеся нити, сходящиеся к десятку мясистых отростков, воздетых кверху наподобие пальцев утопленника. С отростков стекало, истончаясь на глазах,мутное марево, которым эта прелесть накрывала себя. И не только себя.
Потому что вокруг, кругом, в каких-то пяти-семи шагах, сидели бесы.
Дюжины две. Может, три — считать было некогда и страшно. Сидели на корточках, реально на кортах, ровными рядками, как зэки на этапе—руки вдоль колен, вытянутые башки опущены, глаза-россыпи подернуты мутной пленкой. Не спали даже, а словно бы стояли на паузе. Выключенные. Законсервированные под пологом, как шпроты в банке. И среди них, чуть поодаль, громоздились туши побольше — латники, второй ранг, неподвижные, как памятники самим себе.
Засада. Укрытая от любых глаз и любых чутей засадная группа — и я вперся в нее просто ногами. Это везение или наоборот?
Сколько это длилось — секунду, две? Туша подо мной содрогнулась еще раз, по нитям-прожилкам прокатилась судорожная волна света, отростки задергались, пытаясь то ли восстановить полог, то ли позвать на помощь. Драться она не умела, у нее банально не было чем: ни пасти, ни когтей, ни жала, сплошной студень и провода. Она, судя по всему, умела только одно — прятать и прятаться. И прямо сейчас она изо всех своих студенистых сил пыталась спрятаться обратно, уползти, всколыхнувшись всей массой, и от этих колыханий бесы вокруг начали просыпаться.
Думать было нельзя. На думать ушли бы драгоценные доли секунды — я эту мантру повторял себе уже столько раз, что она, похоже, прошила подкорку намертво.
Я ударил. Сверху вниз, обеими руками,вложив весь вес и «Удар» — благо запас энергии был полон.Спасибо необычному навыку, будь он неладен и будь он благословен. Граненый наконечник — хорошее все-таки копье у покойника было, земля ему пухом — вошел в студень, как в воду, провалился, наткнулся где-то в глубине на плотное, живое, и я довернул, вкладывая все силы, разрывая желейное тело. Туша взвыла изнутри меня…звучит тупо, но по другому это не описать, у меня чуть глаза не лопнули — и забилась, пошла волнами, нити-прожилки вспыхнули все разом и начали гаснуть. Я ударил еще. И еще. В скопления нитей, в темные сгустки под полупрозрачной шкурой, куда доставал — четыре, пять, шесть раз, с навыком на каждом, не экономя, потому что вот теперь-то точно не время экономить.
На седьмом тычке она кончилась. Просто осела, сдулась, растеклась — и вместе с ней окончательно, с почти слышимым хлопком, лопнули остатки полога.
И я остался стоять — по щиколотку в мерзкой слизи, с копьем в руках, посреди полутора десятков просыпающихся бесов.
Есть такие сны — когда выходишь к доске, а ты голый. Так вот, это нифига не страшный сон. Страшный сон — вот этот. Головы поворачивались ко мне одна за другой, пленка сходила с глаз, и в багровых угольках проступало вполне читаемое, вполне разумное выражение. Первый латник в глубине шевельнулся, скрежетнул, поднимаясь, и крюк в его лапах перестал быть деталью памятника.
Глава 18
Низкий, ревущий звук прокатился над болотами со стороны большой земли — и следом второй, и третий, вразнобой, и земля — даже здесь, через топь — отозвалась дрожью. Лошадиные копыта. Много копыт. Я вскинул голову: там, за редкими деревцами, за полосой камыша, по сумеречным лугам неслась конная масса, разворачивающаяся с марша в лаву.
Ага. Походу, барон Грайвен собственной персоной пожаловал, проводить рейд против нелегальных мигрантов.
И тут части головоломки сложились с таким щелчком, что я его почти услышал. Засадная группа. Укрытая пологом на сухой гривке аккурат возле прохода, по которому пойдет подмога. Чтоб ударить в лоб сил все равно маловато, а вот во фланг, в спину, когда колонна втянется в схватку и увязнет в первой сшибке… Красивая задумка, любой штабной оценил бы.
Оценил и я. Подозреваю, до этих ребят тоже дошло, что их гениальный план накрылся, и накрыл его лично я. Тоже, думаю, оценили.
Дальше я действовал… не скажу «хладнокровно», вранье это будет. Просто некогда было паниковать и биться в истерике, было множество других занятий. Рука сама нырнула в сумку. Глиняный шар лег в ладонь — тяжелый, прохладный, с восковой пробкой и процарапанной руной. Как активировать эту вундервафлю, я видел, метатель просто бил пробкой о что твердое и швырял.