Глава 22
Разбудили меня в полночь, так и не дав толком выспаться. Самое конченое — просыпаться, едва нормально придремав…а нет, когда мы вышли, тогда и началось самое конченое. Самая мерзкая часть маршрута.
Вешки мы увидели через час неспешного ходу, вернее я то их почуял раньше, чем разглядел. Цепь мертвых пятен в фоне, дырки в ткани ночи, и между дырками — узкие полосы, где Чутье еще работало. В прошлые выходы, у первых встреченных нами вешек, создаваемые ими пятна были редкие, несколько десятков метров пустоты. Теперь они смыкались краями, образуя сплошное глушащее сенсорику поле. Твари сплетали свою грибницу все плотнее, и коридоров в ней оставалось — по пальцам пересчитать. По пальцам плохого фрезеровщика.
— Приплыли, — сказал я Сайху. Шепотом, в самое ухо — звук над ночным болотом летит ой как далеко. — Теперь на мое Чувство нельзя полагаться, там… — я запнулся.
— Там я поведу, — сказал Нож из темноты. — Есть у меня кой-чего полезного.
И мы пошли, выстроившись компактной колонной, забив на разведку, фланговые охранения и прочие тактические премудрости. Я довел отряд до кромки мертвого пятна, находя в нем коридоры, где работал мой навык — практически на ощупь, по иногда сплывающему ледяному зуду в затылке. Вне их вперед просачивался Нож — именно просачивался, глаз за него не цеплялся даже в упор, не знал бы, что он есть, — не заметил бы. Он находил тропу своими, очевидно, тоже навыками, и мы ползли следом, брюхом по холодной жиже, след в след, пока я не нащупывал следующий коридор между вешек. Человеческая многоножка из одиннадцати смертельно серьезных людей…надеюсь, в эту версию хеппи-энд завезут. Гусь полз беззвучно — вот уж не ждал от туши таких габаритов, — только раз, когда над нами, шагах в тридцати, прошел бесовский дозор, я услышал, как он аккуратно, с ювелирной точностью, зажимает себе нос. Чихнуть в тридцати шагах от дозора тварей— это была бы самый смешной анекдот. И самый короткий.
Дозор, кстати, производил впечатление. Четыре беса, крепкие и неплохо экипированные — шли не толпой, но и не привычным нам строем. А ромбом, со странными, но явно выдерживаемыми интервалами. И шли они по кромке мертвых пятен. Изнутри. Со стороны плацдарма их странная магия, похоже, не глушила, а направляла.
Растяжку нашел Жердь. Просто поднял руку — стоп, мол — и мы застыли в грязи, а он минут пять разглядывал что-то перед своим носом, а потом так же молча показала странную корягу…ветку… Сухая, перекрученная жила, натянутая над самой водой между двумя кочками, и от нее — костяные висюльки в кусте, хитро уложенные, чтоб замкнулись при разрыве или натяжении. Сигналка. Обычная, механическая, безо всякой магии, во всяком случае, активной. Жердь разрядил ее одними пальцами, не дыша, — переложил висюльки по одной на мох, — и посмотрел на меня с выражением «учись, студент». Я показал ему большой палец. Он, кстати понял…ну или догадался. Глядишь, так и до пенсии доживем. Шутка.
К исходу ночи мы вышли туда, куда с момента открытия Разлома не совался никто. На северную кромку плацдарма.
Гривка здесь поднималась горбом, поросшим мертвым, но густым ивняком, и с этого горба, из-под сплетенных веток,оный плацдарм лежал перед нами как на ладони. Начинало светать — серо, мутно, самое отвратительное время для часовых, человеческих во всяком случае, — и я смотрел. Мы все смотрели. И с каждой минутой этого рассматривания мне все меньше хотелось составлять отчет и все больше — оказаться в другом баронстве. Можно даже в другом мире, у меня есть один на примете.
Плацдарм был настоящим городом. Куда как более внушающим, чем единственное людское поселение, которое я видел в этом мире.
Вал из коряг, костей и утрамбованной дряни шел неровным кольцом, и по гребню вала, на равных интервалах, торчали уже не шесты со связками, а натуральные столбы, обросшие чем-то полупрозрачным и дрожащим, словно гигантские медузы. Внутри кольца даже в это время не прекращалось движение.Твари работали с целеустремленностью, которой позавидовал бы самый отбитый стахановец. Сотни — я начал считать сразу десятками, и на четвертой сотне понял, что сбился, да и что бесполезно тоже понял. Бесы таскали, вязали, вбивали. Латники — я насчитал семь, и это только тех, кто на виду, — стояли неподвижно, как краны на стройке, мелочь обтекала их с деловитостью муравьев. У дальней стены громоздилось что-то вроде загонов, и в загонах ворочалось что-то крупное и смутное, что именно — утверждать не берусь, но оно мне не нравилось. А по стенам, в основном снаружи, но и изнутри тоже, лепились грозди. Буро-серые, глянцевые, размером с бочку каждая. Грозди слабо, медленно пульсировали, меняя оттенок в такт мерцанию Разлома.