Дальше была работа. Некрасивая, зато эффективная. Первая стрела Лейра щелкнула по пластинам — латник не дрогнул. Вторая нашла щель у ключицы — не дрогнул тоже. У схода его встретил Гусь, принял крюк на древко протазана — древко жалобно затрещало, Гуся снесло на два шага, но он устоял, — и в этот момент из воздуха за спиной твари соткался Нож. Одно движение, короткий алый высверк — и латник ослеп на левую сторону и взревел, размашисто покрутившись. Нож уже стек в сторону, а в раскрывшийся сустав, во второе снизу колено, вошла стрела Лейра, расшатывая, раздирая сочленение. Тварь припала, повела крюком по широкой дуге, никого не достав, — и настала моя очередь.
Я шагнул с фланга, коротко отвёл древко, как учил Лысый, насрать ему на лысину и долгих лет жизни, довернул корпус — и потянул из паутины. Аккуратно. Отмеряя. Треть — это когда холод из ровной течения становится потоком, когда «Удар» перестает быть довеском и становится тараном, но руки еще твои и глаза еще на месте. Наконечник вошел точно в развороченное колено, в узел сочленения, — и прошел его насквозь, с сухим костяным треском, вместе с пластиной, вместе со всем. Латника сложило набок, крюк вспахал грязь, — а на тварь уже падали Клык с Ржавой, деловито всаживая железо в открывшиеся щели. Гусь добавил сверху протазаном, приговаривая что-то насчет своего арбалета и того, кто ему за него ответит.
Глава 25
Ядро порадовало, оказалось прям знатное, крупное, темно-багровые. С почти чёрными прожилками и от него тянуло так, что даже Клык, укладывая его в мешок, поморщился.
Гвоздь с интересом покосился на выпавший из лап твари крюк, но явно ещё помнил про технику безопасности обращения с оружием тварей.
А я смотрел на разделанную нами тушу и не мог отделаться от одной мысли. Он не защищался. Двойка, тварь, способная развалить не самого простого бойца сначала вдоль, потом поперек и ещё по диагонали, на сдачу… Так вот, эта тварь шла на подготовленную позицию, в лоб — и легла, разменяв себя на пару царапин с нашей стороны. Как расходник. Как та мясная затычка, которой был я сам в свой первый день на этом свете… на этом чужом свете. Кто-то там, за болотами, тратил тварей — не считая. И тратил их, судя по маршрутам, именно на нас.
Или даже именно на меня. Эту поправку я оставил при себе, вместе со всеми остальными умными мыслями.
Последняя встреча случилась уже на самой кромке болот, когда под ногами пошла нормальная, твердая, сухая земля, и до Лагеря оставалось часа полтора хода. Топляк. Один. Он стоял по колено в бочажине у самой тропы — просто стоял, серо-белесый, разбухший, с провалами вместо глаз, — и не двигался. Не нападал, не прятался, не жрал. Стоял и, готов поклясться, смотрел. Провалы были повернуты точно на нас… нет. Не на нас. Я прошел мимо в трех шагах, и провалы провернулись следом за мной, медленно, как стрелка компаса за магнитом. Чутье выдавало ровную, гладкую, отполированную неведомой силой метку.
Ржава убила его одним движением, походя, с гримасой брезгливости — так давят слизня на дорожке. Никто ничего не сказал. Все, такое впечатление, очень старались ничего не говорить.
Лагерь открылся с пологого холма ближе к закату — и открылся не таким, каким мы его оставили. Нет, палаточный поселок был на месте, навес с бочками и шлюхами тоже на месте, равно как торговые ряды и вонь, слышная даже отсюда. Но над всем этим прибавилось. Прибавилось шатров — больших, добротных, выстроенных правильным порядком в стороне от обшего бардака. У коновязей стояли кони — крупные, зубастые, явно не обозные клячи. А в окружении стали, блестевшей на солнце, над самым большим шатром, лениво шевелясь в вечернем воздухе, висел штандарт. Я его уже видел однажды — над колонной, входившей в Бочарное.
— Барон, — сказал Гесс. Не спросил.
— Барон, — согласился Сайх, и лицо у него стало таким, каким бывает у любого командира любого мира, узнавшего, что высокое начальство прибыло аккурат к его возвращению. — Значит так. Рты закрыли, морды кирпичом. Докладываю я. Остальные — сдать груз, привести себя в порядок и не отсвечивать. Ант… ты понял.
— Первым, сам, до того как спросят, — процитировал я. — Понял.
На въезде нас тормознул усиленный пост, опознал, пропустил — и понеслось. Сначала казначей, сухонький дедок с цепким взглядом материализовался возле нашего груза раньше, чем мы успели его толком снять, — с толстой книгой, с помощником и с выражением лица человека, который заранее уверен, что его хотят кинуть. Ядра пересчитывались, взвешивались на костяных весах, обнюхивались — и не в переносном смысле, дедок реально их нюхал, парочку даже лизнул — и заносились в книгу столбиком аккуратных значков. Ядро Пастыря он держал в руках долго, дольше всех остальных, и впервые на моей памяти в его глазах мелькнуло что-то, кроме подозрительности. Что-то похожее на благоговение.