— Ополченец, — размеренно начал он. — Шестой уровень. «Удар». «Стойкость». «Чутье Разлома». «Выносливость». «Исток Разлома», необычный. — Пауза, длинная и содержательная, к которой я готовился всю дорогу и к которой все равно оказался не готов. — «Переполнение». Редкий.
Тишина под пологом сделалась плотной, хоть ножом режь. Аж Ольвен перестал жевать губами.
— Редкий, — повторил барон без выражения. — У ополченца шестого уровня. — Он тяжело оперся о стол. — Рассказывай.
И я рассказал. Медленно, подбирая слова, с той дозированной, тщательно выверенной простотой, которую от меня ждали. Как держали позицию. Как погиб Мох. Как Пастырь погнал тварей волной и пошел сам, и как стрелы вязли в его веере, а клинки соскальзывали. Как в голове щелкнуло — вот тут я не врал ни словом, оно ж действительно щелкнуло, как рубильник, — и я влил в «Удар» все, что текло через меня, что давал Исток, и еще сверху, на сколько меня хватало. И пробил веер, а следом пришел уровень и навык — прямо в бою. С уровнем, чистая правда, проверяйте чем хотите. Про кровь из носа рассказал. Про руки. Про то, что предел свой не знаю и знать пока не рвусь.
Слушали меня молча. Барон — неподвижно. Фон Аренн — глядя сквозь. Ольвен — кривясь так, будто ему за этот рассказ недоплатили. А вот волшебница слушала иначе — подавшись вперед, с блеском в глазах, и когда я закончил, вопросы посыпались именно от нее.
— Как реализован механизм наполнения навыков энергией? Куда именно уходит избыток при вливании? Ты чувствуешь канал? Опиши.
— Ну… — я изобразил мучительную работу мысли, что при моей усталости было несложно. — Как бы обьяснить, госпожа. Тянет энергию — тут, у Разлома, этого добра много, — и через меня направляет в навык.
— Пропускная способность растет с использованием?
— Не проверял. Один раз всего и было. Ну, полтора.
— Полтора? — вскинулся Ольвен.
— Ночью пробовал по чуть-чуть, в дозоре, — вот тут пришлось дать кусочек правды, отрезав от нее все лишнее. — В «Чутье» лил, аккуратно. Дальность выросла. Голова потом болела.
— Самоучка, — желчно резюмировал Ольвен. — Прелестно. Еще один. Знаете, ваша милость, сколько таких самородков я вскрывал за свою практику? Дюжины. Все как один — уверенные, что уж им-то повезет. Навык, черпающий сверх меры, выжигает проводящие структуры носителя. Это не гипотеза, это аксиома. Полгода, год при разумном использовании…
— При разумном — дольше, — ровно возразила магичка. — Если структура успевает перестраиваться. Веланская школа фиксировала случаи полной адаптации, мэтр, вы сами рецензировали ту работу.
— Велfнская школа фиксировала также случаи, когда носитель за одну ночь превращался в мешок с ледяным студнем, — огрызнулся Ольвен. — Паразитарная теория, между прочим, объясняет и то и другое куда изящнее.
— Обе ваши теории, — не выдержал Кранин, — с равным успехом объясняют все, что угодно, именно потому, что не объясняют ничего. Теория ран хотя бы…
— К делу, — сказал барон, и три светила магической науки заткнулись с изумительной синхронностью. Барон снова посмотрел на меня.
— Мне нужно знать, чего стоит твой фокус — не по рассказам, а на глаз. — Он выпрямился. — Покажешь. Сегодня, на закате, у навеса мэтров. Мэтресса подготовит замеры.
— Ваша милость, — магичка почти светилась, — мне понадобится час на разметку и манекен. И… я бы просила разрешения на прямой замер.
— Разрешаю. — Барон уже отворачивался к карте, теряя ко мне интерес — до заката. — Все. Ступай.
Час до заката я провел продуктивно: сидел у палатки, точил наконечник, который в точке не нуждался, и уговаривал себя, что все нормально. Сайх подошел, присел рядом, помолчал.
— На треть, — сказал он. — Как с латником. Понял?
— Понял.
— Барону понравится и треть. — Он поднялся. — Твоя забота — не сдохнуть на ровном месте. У меня в десятке и так недокомплект.
Трогательная забота о личном составе. Я почти умилился.
Закат в этот вечер выдался — по заказу. Солнце село на дальние холмы и медленно расплющивалось о них, заливая Лагерь густым, тревожным багрецом, и все вокруг — палатки, лица, сталь — приобрело тот самый уместный колер, который этот мир так уважал. Кто-то там, наверху, по-прежнему не изменял своему чувству юмора.
Полигон устроили на утоптанном пятачке сразу за навесом мэтров. Вот это соседство мне активно не понравилось с первого взгляда, только моего мнения никто не спрашивал. Слева, в десятке шагов, — длинные столы с образцами, склянками, восковыми табличками и нашим кирпичом-накопителем, который лежал на подставке из серых пластин, тускло отсвечивая зеленью рун. За столами — ларь с ядрами, над которым как раз колдовал казначей, сверяя что-то в своей книге. Прямо по курсу, шагах в пятнадцать, смонтировали манекен — лиственничную колода в человеческий рост, на которую накрутили пластины нами же добытого латника.