– А что такое теория?
– Гипотеза, интеллектуальное построение, нечто, что нельзя точно проверить… Я слышал об удивительной библиотеке на Н-Марсе, одной из первой среди колонизированных планет…
– Биб… что?
– Библиотеке, помещении, где собраны античные бумажные книги… Я отправился в Н-Афину, столицу континента Н-Афризии, где был принят хранителем. Он объяснил мне, что его далекие предшественники изобрели технику сохранения бумаги, а потому в библиотеке собраны книги возрастом более шести тысяч лет… Шесть тысяч лет! Представляешь, Жек? Драгоценные свидетельства истории человечества! Хранитель разрешил мне трое суток пробыть внутри. Три дня – слишком короткое время, чтобы ознакомиться с тысячами и тысячами произведений, многие из которых написаны на мертвых земных языках, а другие изложены в примитивных версиях на межпланетном нафле. Некоторые книги были написаны на разговорных диалектах горстки рассеянных народностей…
Голос Робина набирал силу по мере того, как он говорил, словно черпал вдохновение в каждом слове, срывавшемся с его уст. Рассеянно слушая его, Жек бросал частые взгляды на Марти, сидевшего на кушетке напротив. Странная неподвижность молодого сиракузянина роднила его с лишенным программы роботоматом. Вздохи и стоны Феникс и Сан-Франциско превратились в приглушенные разговоры и смешки. Молодая женщина казалась счастливой от бесцеремонного обращения князя американцев, и это успокоило Жека по поводу ментального здоровья взрослых, которые занимались любовными играми.
Может, ма Ат-Скин смеялась, как и Феникс, после причиненной ей боли? Главная разница между влюбленными и мучениками состояла в том, что мученики никогда не выражали желания смеяться. Па… ма… Жеку казалось, что они никогда не существовали, что они были персонажами, рожденными его подсознанием. Он даже сомневался в реальности планеты Ут-Ген, города Анжор, подземного гетто под названием Северный Террариум, старого карантинца Артака…
– Двое с половиной суток я листал книги, доверяясь лишь названиям, если мог их перевести. Большинство из них не представляло никакого интереса для этносоциолога… Практически все они пересказывали в разных вариантах одну и ту же историю: н-марсианскую легенду о Звездных Рыцарях, о принцессе Азафее, двадцать девятой дочери короля Каминоса. Когда наступил третий вечер, меня привлекла толстая запыленная книга, которую я до тех пор не замечал. Она называлась «Сказки и Легенды нашей Матери-Земли»…
– Опять и опять легенды! – вздохнул Жек.
– Так и я думал, когда увидел эту книгу: опять и опять легенды! Однако, быть может, потому что это было самым старым произведением в библиотеке, я просмотрел ее до самого конца. Она была напечатана в 1002 году нашей эры, когда колонисты уже добрались до многих планет известной вселенной. Действие большинства сказок разворачивалось на Земле истоков, образно рассказывалось об ужасной Войне Мыслей, которая покончила с цивилизацией гомо сапиенса…
– Что это – гомосапиенс?
Робин весело расхохотался.
– Гомо сапиенс, в два слова… Это означает человек разумный, который, кстати, не был так разумен, как утверждал, ибо постарался уничтожить родную планету. Повсюду я натыкался на удивительные совпадения между картой, суратами – параграфами – текста и некоторыми историческими работами. Наивность этих легенд укрепляла меня в мысли, которую оспаривают многие современные историки: что все народы человечества происходят с одного-единственного мира и что в результате катастрофы – Войны Мыслей – они рассеялись во вселенной с помощью гигантских железных кораблей…
В это время Сан-Франциско и Феникс вышли из дальней комнаты и уселись на свободную кушетку. Он накинул на себя плащ, а она шубу из медвигра, но, судя по их голым ногам и полоскам смуглой кожи, на них не было никакой другой одежды. Глаза с глубокими темными тенями молодой женщины расширились от лихорадочного возбуждения, а тонкие черты лица затянула вуаль истомы. Как и женщина, сломленная поцелуями спутника в подземке Анжора, она была прекрасна в своем поражении. Краем глаза Жек заметил очаровательную округлость груди, на которой лежали ее длинные волосы. Он был смущен и окончательно примирился с необходимостью любовной болезни.
– Надеюсь, мы вам не помешали, – произнес Сан-Франциско, обращаясь к Робину. – Сердце мое не оставило голове времени узнать побольше о книге, о которой вы только что говорили…